Чтение онлайн

— Я умираю от желания провести досмотр твоего тела, sweet heart, — сказала она, приближаясь к нему. — Я покажу тебе, что я не холодная. Я с Дона, который не так тих, как сказал Шолохов.

— Черт, — воскликнул Нельсон, — у тебя что, есть литературное образование?

— Я училась в советской общеобразовательной школе, — проговорила она, глядя на Нельсона бирюзовыми глазами. — Я считаю оскорблением тот факт, что ты удивлен, ведь Шолохов русский писатель. Странно, что ты его знаешь.

— Ну хорошо, хорошо, — перевел разговор Нельсон. — Прежде чем дискутировать с тобой о литературе, а именно об этом я, между прочим, и мечтал, я считаю, что ты должна объясниться.

— Ты имеешь в виду человека с пистолетом?

— Именно.

Лицо Ирины стало детски наивным. Потом она села напротив него, слегка разведя ноги.

— Очень просто, они знали, что ты мой клиент, и предложили кругленькую сумму за то, чтобы я выманила тебя из гостиницы. Все очень просто.

— И сколько тебе заплатили?

— Тысячу долларов. Неплохая сумма, — ответила Ирина. — Ты не представляешь, что мне приходится делать, чтобы заработать эти деньги.

— И у тебя не было никаких сомнений, скажем так, морального свойства, когда ты предавала меня?

— Нет, абсолютно, — ответила она очень спокойно. — Человек может предать только то, чему он принадлежит. Остальное — часть первозданной жестокости жизни. Ты, вставляя свой пенис в мой нежный цветочек, как ты назвал мой половой орган однажды ночью, тоже предатель, потому что ты женатый человек. И это не считая того, что оба мы преступаем закон: ведь проституция в Китае запрещена. В общем, то, что ты и я вместе, — это нечто отвратительное и беззаконное, и несмотря на это, ты продолжаешь щупать меня. Поэтому я скажу тебе напрямик: не время читать нравоучительные лекции, sweet heart. Скоро оба мы умрем, наши тела сожрут полчища червей, личинки которых уже живут в нашем кишечнике. Забудь о том, что хорошо и плохо. Лучше спускай свои штаны, и я хорошенько пососу тебе. Это, по крайней мере, будет реально.

Нельсон так и сделал, и через мгновение, царапая пальцами воздух, погружаясь в ее тело, вскрикивая от удовольствия, бросая вызов вселенной и звездам, он забыл обо всем. Ирина была права: если человек сознает, что смертен, все, что не есть наслаждение, лишено смысла.

Потом, утопая в блаженстве, они долго сидели в горячей ванне, и вышли только к ужину, который был накрыт на террасе дома; рядом стоял фонарь.

— Ты играешь в шахматы? — спросил Нельсон.

Ирина, завернутая в шелковый халат, сказала ему:

— Я считаю оскорблением тот факт, что ты спрашиваешь у русской девушки, умеет ли она играть в шахматы. Странно, если ты умеешь.

Они сели за шахматную доску; китайская служанка подбросила дров в камин и зажгла огонь.

— Ненавижу начинать белыми, — сказал Нельсон, — ну что, победитель определяется по десяти партиям?

— Платить будешь ты.

Нельсон подумал, что эта сцена может оказаться очень хорошим концом для книги, и поднялся, чтобы записать ее в том виде, в каком она пришла ему в голову: «С той минуты, как я увидел ее, я сказал себе: в конце концов Ирина будет играть со мной в шахматы». Это что-то напомнило ему, но фраза была хороша.

Сидя в салоне самолета «Катай Пасифик», на обратном пути я подумал о жизни, которая ожидала меня по возвращении в Париж, и тоскливое чувство потери овладело мной. Что происходило? Мудрый и брюзгливый карлик, который сидит внутри каждого человека, настойчиво шептал мне на ухо: «Она не приедет, не приедет», а я возражал: «Но ведь она сама сказала очень ясно: „Жди меня там, Серафин“. Это были ее слова». Но мой карлик снова скептически говорил: «Она не приедет, потому что если бы она решила изменить свою жизнь, то полетела бы с тобой и сидела бы сейчас здесь, а я бы не говорил тебе этого». Быть может, ты прав, жестокий карла, и поэтому я тебя ненавижу, ответил я ему и заказал бутылку джина, а также попросил газету и журнал, пожалуйста, побыстрее что-нибудь, что меня отвлечет, что уберет этого злобного уродца у меня из души.

Газета и бутылочка джина с тоником подоспели вовремя, поэтому я углубился в чтение, хотя мой интерес к новостям и был нулевым. Нулевым, пока на третьей странице я не наткнулся на нечто, отчего у меня виски пошло не в то горло, и я закашлялся. Это была короткая заметка в криминальном разделе.

Все это произошло незадолго до моего прибытия в аэропорт! Я не мог поверить в то, что Гисберт Клаус ранен. Учитывая, что в газете не сообщались имена раненых китайцев, — возможно, по соображениям секретности, — я подумал, что Чжэн мог быть одним из них. Но потом вспомнил, что Клауса должен был везти сотрудник Чжэна, и предположил, что с последним все в порядке.

Идея с тремя рукописями принадлежала Чоучэню Оталоре, и, как мне ни тяжело об этом говорить, я бы предпочел, чтобы такая идея исходила от меня. Именно благодаря ей мы смогли развязать этот узел. Но нужно сказать также, что окончательный выход нам подсказал Чжэн, предложив нам сделать копии у своего приятеля, антиквара с улицы Лиуличанг, — Чоучэнь говорил только о цветных ксерокопиях, — эксперта в области фальсификации подлинников, чья деятельность, по словам Чжэна, не всегда укладывалась в тесные рамки закона, что превращало его в идеального помощника для нас.

Антиквар, человек преклонных лет, который, улыбнувшись, показал всем присутствовавшим превосходную коллекцию гнилых зубов, выслушал задание с чрезвычайной серьезностью, поскольку был обязан нашему другу значительным количеством одолжений. Мы пришли в его мастерскую около восьми часов утра, а к четырем, работая с двумя помощниками, столь же умелыми, как и он, в искусстве каллиграфии, он вручил нам оригинал и две копии. Надо сказать, что они были столь совершенны, что только профессор Клаус, специалист и библиофил, мог распознать, где что. Я решил, что оригинал рукописи по праву нужно отдать новым ихэтуаням, его настоящим хозяевам, поэтому она отправилась в карман Нельсону Чоучэню Оталоре, которого мы посчитали их полноправным представителем. Нам с Клаусом достались подделки, выполненные антикваром, поскольку я был уверен, что то, что я вручу Пети в Гонконге, в конце концов будет спать сном праведным в каком-нибудь сейфе министерства иностранных дел Франции, пока лет через сто или двести кто-нибудь снова не найдет его снова, — эпоха, когда за давностью времени даже эта копия будет считаться оригиналом. Что касается Гисберта Клауса, поскольку речь здесь идет о, так сказать, более личном случае, ни он сам, ни кто-либо другой не был огорчен тем, что ему досталась фальшивка.

— Это прекрасная древность, — сказал антиквар. — Поздравляю вас, профессор.

— Ну, — уточнил профессор, — это фальшивая древность. Прекрасная, но фальшивая.

— Нет, профессор, это древность, — возразил старик. — Вам только нужно вооружиться терпением.

Омайра не прилетела ни следующим рейсом, ни другим, ни одним из тех рейсов, которые прибывали из Пекина или из Гаваны в течение ближайших трех месяцев, как и предсказывал мой брюзгливый карлик. Однако по возвращении я провел множество вечеров в кафе зала ожидания аэровокзала. Оттуда я смотрю на прибывающих пассажиров и, глотая чай, представляю Омайру Тинахо в синем платье, с чемоданом в руке, я вижу, как она машет мне рукой и говорит: «Я приехала издалека, Серафин, вот я, я ведь обещала тебе», — и представляю, как я в волнении встаю, иду обнять ее, и, когда я представляю все это, глаза мои наполняются слезами, как если б это случилось на самом деле, поэтому я вынужден опускать их, чтобы не показаться безумцем, — одинокий человек, который вечер за вечером возвращается в это местечко встречать кого-то, кто не приедет никогда, пассажира, который никогда не сядет на самолет.