Самодержец пустыни
Шрифт:
Его наивный интерес к техническим чудесам западной цивилизации был общеизвестен. Впервые увидев телефон и фонограф, он пришел в восторг и спрашивал, нельзя ли пригласить Эдисона в Ургу, чтобы разом ознакомиться со всеми его изобретениями. Он разъезжал по столице в автомобиле, предпочитая его ритуальному паланкину, любил пушечную пальбу, коллекционировал граммофоны, обожал механические игрушки и тратил огромные деньги на разного рода диковинные безделки. Играющая на пианоле заводная девочка величиной в пол-аршина была не самым дорогостоящим его приобретением.
В 1912 году русский консул доносил в Петербург: “В Урге русские предприниматели сколачивают круглый капиталец на слабости хутухты ко всяким новинкам… В его дворце находятся целые склады вещей, решительно никому не нужных и покрытых от долгого лежанья пылью, грязью и плесенью. Прогоревшие содержатели цирков и зверинцев сбывали здесь за безумно дикие цены животных, которых впоследствии никто не знал, как и чем кормить. Привозились и продавались по неслыханным ценам мотоциклетки и автомобили, разбивавшиеся при первом же выезде от неумелого управления”. Позднее Сергей Хитун, шофер Унгерна, видел в дворцовом гараже три легковых автомобиля марки “Франклин” и один “Форд” с паланкином вместо кузова. Все четыре машины находились в нерабочем состоянии.
Среди русских колонистов и посещавших Ургу европейцев бытовало мнение, что хутухта с юности страдает пристрастием к алкоголю и что именно любовь к выпивке стала причиной его слепоты: он отравился то ли недоброкачественным, то ли метиловым спиртом, который, возможно, подсунули ему не без умысла. Согласно другой версии, слухи о пьянстве Богдо-гэгена распространяли китайцы с целью его скомпрометировать, а зрение он начал терять из-за стресса, вызванного прибытием Далай-ламы XIII в Ургу и сложившимися между ними непростыми отношениями.
Храм Мэгжид Жанрайсиг с исполинской статуей Авалокитешвары был воздвигнут для того, чтобы к нему вернулось зрение, но чуда не произошло; темные очки, которые Богдо-гэген всегда надевал на людях, остались при нем до конца жизни. Однако уже почти незрячим он выдержал еще одну схватку с теми из собственных приближенных, кто надеялся лишить власти слепнущего бога.
Богдо-гэген не раз проявлял себя мастером дворцовой интриги, но широким политическим кругозором не обладал, в дела правительственных учреждений вмешивался редко и не имел в них большого веса. Последнее не было секретом для Унгерна. Он трезво оценивал этого незаурядного человека, разграничивая в нем знак и сущность, государственного деятеля и главу религиозного клана. Степень его участия в управлении страной барон охарактеризовал как “ничтожную”, но признал, что “своих он здорово держит в повиновении”.
При всем том в решающий момент борьбы за независимость Богдо-гэген оказался на высоте нечаянно выпавшей ему роли национального лидера. Это по-новому осветило его предшествующую жизнь.
Торновский сообщает, что 29 января в лагерь на Убулуне прибыл какой-то “важный лама”. Он доставил Унгерну благословение Богдо-гэгена в виде грамоты “на ярко-желтом шелке” и его же устное распоряжение о своем похищении из-под стражи, план которого также был изложен Унгерну на словах.
По Князеву, высокий гость являлся перерожденцем учителя первого Даранаты и “по религиозному преемству” – наставником своего ученика в его нынешнем воплощении. Он привез не план похищения, а полученные от Богдо-гэгена “результаты гаданий”, открывших, что его нужно освободить с помощью тибетцев, после чего гамины будут побеждены.
Другие считали, что конкретный план предложил Джамбалон, но саму идею выдвинул Унгерн, прекрасно понимая значение хутухты как общенационального символа. Пока китайцы удерживали его в качестве заложника, полностью положиться на своих монгольских союзников барон не мог. Была опасность, что, если китайские генералы покинут Ургу, они увезут пленника с собой. Это давало им серьезный шанс склонить монголов к сепаратным переговорам.
Похоже, Унгерн действительно получил рекомендации Богдо-гэгена, традиционно облеченные в форму предсказаний. В соответствии с ними исполнение замысла он возложил на тибетцев, недавно пришедших к нему на Керулен, а руководителем операции назначил бурята Тубанова. В Урге его знали как отчаянного парня с уголовными наклонностями, заядлого картежника, сына популярной в городе портнихи Тубанихи, специалистки по монгольскому верхнему платью. Она, по словам Першина, пользовалась хорошей репутаций, а сам Тубанов – “очень худой”. Это был плотный коренастый парень с отталкивающей физиономией, волчьими глазами и “зубами лопатой” под толстыми негритянскими губами, вздутыми и ярко-красными. “Все в нем, – подытоживает Першин, – носило характер преступности и решительности, наглости и отваги”.
Если состоявшие под его началом “тубуты”, как монголы называли тибетцев, происходили не из Урги, теперь их столичные соплеменники тоже были задействованы. В Урге они жили замкнуто, занимаясь прежде всего ростовщичеством, что усиливало их обособленность. По Першину, эти “фанатически настроенные ламаиты ненавидели китайцев как своих притеснителей”, к тому же были воодушевлены мыслью, что им “предстоит совершить дело национального свойства, т. к. Богдо был их земляком”.
В любом случае, сам он инициировал свое похищение или только согласился быть похищенным, от него требовалось немалое мужество. Предприятие было задумано таким образом, что в случае провала Богдо не мог свалить всю вину на тибетцев, действовавших якобы без его ведома. Неудача грозила ему более суровым заточением, а свитским ламам – пытками и даже смертью. Китайцы со дня на день ждали штурма, страсти были накалены до предела, но, будучи знаменем набиравшего силу национального движения, оставаться в стороне от него Богдо-гэген не мог.
Из центра Урги, через долину Толы, прямая гатированная дорога вела к Летней резиденции Богдо-гэгена примерно в полутора верстах от площади Поклонений. Она представляла собой комплекс храмов, беседок, павильонов, крошечных садиков и хозяйственных построек, обнесенных кирпичной стеной. Со стороны города перед ней возвышались так называемые Святые ворота в китайском стиле.
Вообще вся резиденция была распланирована в том же духе, что и Запретный императорский дворец в Пекине – с перемежающимися дворами и двориками, но скромнее, разумеется, и миниатюрнее.
В самом восточном из дворов стояло длинное двухэтажное здание, построенное иркутскими каменщиками в 1890 году. Его железную крышу выкрасили в зеленый цвет, поэтому всю резиденцию называли Ногон-Сумэ, то есть Зеленым дворцом – в отличие от Желтого, расположенного в Да-Хурэ. Здание было русского типа, что в свое время вызвало недовольство Пекина. Хозяина дворца обвинили в пророссийских симпатиях, пришлось срочно навесить под крышей дощатые карнизы с буддийским орнаментом и вырезать под окнами изображение лотоса.