Сама себе враг
Шрифт:
— Бусинский, — раздраженно ответил Вадим, — и если ты объяснишь…
— Считай, что уже объяснила, — она ткнула пальцем в ту самую строчку, где согласно правилам заполнения подобных договоров слово было прописано большими печатными буквами. Вернее, не слово, а фамилия — Бусинская.
— Это что, жена? — он нагнулся ниже, словно, читая, боялся ошибиться.
— Нет, это код. Кодом владельца пластиковой карточки часто является девичья фамилия его матери. Когда я оформляла свою карту, то мне предложили именно этот вариант. Тогда он меня страшно рассмешил…
— Подожди, а чей это договор?
Она перевернула лист и ткнула пальцем в верхнюю строчку, где тоже большими печатными буквами была написана фамилия Ляхин.
— Ну-ка, молодой человек, объясните следствию, зачем вы зарезали дядюшку? — Вадим с отеческой нежностью посмотрел на Василия Ляхина.
Тот смущенно потупил взор. Алена тихонько сидела в углу директорского кабинета, в котором и проходил оперативный допрос. Бегать за парнем по путаным техническим коридорам не пришлось. Задержание выглядело буднично и совершенно неинтересно. С подачи Терещенко, Люся Боргус позвонила Настене на вахту и попросила разыскать Ляхина и передать ему, что его ждут в бухгалтерии. Расчет был точным — уж куда-куда, а в эту контору любой нормальный человек спешит явиться по первому зову. Ляхин так и сделал. Он вошел в бухгалтерию спустя десять минут и даже не рыпнулся, когда Терещенко заломил ему руки за спину — видимо, не понял, что попался. А когда понял, сопротивляться было бесполезно — на него уже нацепили наручники. Вообще-то оперативный допрос проходил вяло, проще сказать, никак не проходил, поскольку говорил только Вадим, а Ляхин с самого начала упрямо молчал. Алена рассматривала Василия, пытаясь отыскать в его внешности хотя бы намек на преступную сущность, но тщетно — он был ангелом во плоти, по крайней мере с виду. Такой тип мужской красоты обычно называют приторно-сладким, и нравится он, как правило, женщинам с богатым прошлым, накладными ресницами и ярко-красной помадой на губах. Алена ни тем, ни другим не грешила, поэтому Василий ей и не особенно нравился, хотя она призналась себе, что если бы была художницей и ей понадобился бы натурщик для какого-нибудь романтического этюда — о Ляхине она подумала бы в первую очередь. Кроме весьма привлекательного лица — с аккуратными чертами и чистой, мягкой кожей, — он был высок, строен и хорошо сложен. Свои светло-русые, словно выгоревшие на солнце, кудри он состриг почти до корней, но и в таком смехотворном состоянии волосы умудрялись завиваться аккуратными колечками — словно у античных статуй. В общем, красив был Василий Ляхин, как ни крути, и совершенно не похож на жестокого убийцу, способного зарезать собственного дядю. И тем не менее вел он себя странно для человека, который в столь юном возрасте попал под подозрение в убийстве и беседует по этому поводу со следователем. Не похоже было, чтобы Ляхин трясся от страха, не похоже было, что он хотя бы волновался, — наоборот, вел себя вызывающе спокойно. «Это поколение NEXT, — подумала Алена, — они теперь все такие! Никаких авторитетов, полная свобода, полная отключка от реальности. Он действительно мог убить дядю и вообще забыть об этом факте, потому что взрослый человек в его шкале ценностей вряд ли поднялся выше таракана». И если ее Ляхин только удивлял, то Вадима, похоже, просто бесила надменная невозмутимость парня. Он сурово взглянул на Василия, когда тот в очередной раз проигнорировал его вопрос.
— Значит, так! — грозно прорычал Терещенко. — Чистосердечное признание, как известно, смягчает вину. Либо ты колешься, как сухое березовое полено, либо свежий воздух московских улиц станет для тебя самым радостным воспоминанием.
Ляхин криво усмехнулся на это и, одарив Вадима отсутствующим взглядом, наконец разомкнул уста:
— Выражаясь вашим профессиональным языком, не берите меня на понт.
По всей видимости, пламенные речи следователя не произвели на него должного эффекта. Парень остался совершенно спокоен. Зато Терещенко аж подпрыгнул, но, сдержавшись, не заорал (чего Алена, собственно, от него и ожидала).
— Это не мой профессиональный язык, милый, — вкрадчиво поправил Вадим допрашиваемого, — это твой, в будущем.
— Послушайте, — Ляхин снова опустил глаза, — чего вы тут скачете передо мной? Во-первых, вам хорошо известно, что я не убивал собственного дядю. Во-вторых, даже если бы я и убил, то у вас на руках нет никаких доказательств, потому что, если бы они были, вы бы меня приперли ими к стенке. А вы же не припираете? Так чего вам от меня нужно? Чтобы я пал на колени, залился слезой и взвыл: дяденька следователь, убийца я, убийца?!
Терещенко замер на месте так неожиданно, словно его поразил неизвестный науке столбняк, приводящий к мгновенному окоченению всего организма.
— Все, что вы можете предъявить мне, это заверение вашей подруги, будто бы она видела меня в «Сатириконе» в тот вечер, когда убили моего дядю.
— А квартира, которая досталась вам в наследство? — попыталась помочь Вадиму Алена.
— И что? Я должен от нее отказаться, чтобы снять с себя подозрение? — он перевел на нее равнодушный взгляд. — Вы лично считаете, что квартира — повод для племянника, у которого, кроме дяди и бабушки, вообще нет никого на свете, убивать этих людей?
— А почему вы всем говорили, что ваш дядя скончался от сердечного приступа? — Вадим вернулся к жизни и взял следствие в свои руки. Но ненадолго.
Ляхин отпустил ему очередную порцию презрения и процедил:
— Чтобы избежать этой вот сцены. Я же не идиот. Когда милиция не может отыскать настоящего преступника, хватают всех мало-мальски подозрительных. А разве не подозрителен тип, у которого этот самый убийца только что зарезал родного дядю?
Заявление повергло Терещенко в длительную кому.
— Какой странный парень, — потом признался он, уже топая по пустынному коридору. — Никогда не встречал ничего подобного. Такое ощущение, что он знает все правила следствия и точно уверен, что никто ему ничего не может сделать.
— Но ты действительно не смог, — пожала плечами Алена. — Тебе же пришлось его отпустить.
— Еще бы! — Вадим даже побледнел от обиды. — Весь театр сбежался его выгораживать. Да Ганина никто так не защищал, как этого «бедного мальчика», — он передразнил ноющий голос Натальи Прощенко, которая умоляла за Ляхина, как за родного сына.
— Наверное, потому что он сирота…
— Я еще разберусь в этом сиротстве! — сурово пообещал Терещенко. — Родители погибли в автокатастрофе, дядю зарезали — какое фатальное невезение!
— Не будь циником, — она положила ему руку на плечо. — Такое иногда случается.
— Да, но не дважды за столь короткий срок. И мне не нравится поведение этого Ляхина. Мне не нравится атмосфера в театре. Мне вообще все в этом деле не нравится! Два месяца копаемся с этими чертовыми убийствами и ни на шаг не продвинулись к разгадке. Я чувствую, что тут все виноваты и все покрывают друг друга. Какое-то белое братство, чтоб его!
— Белое братство?! — Алена замерла на секунду. Что-то легкое коснулось ее сознания. — Белое братство, — повторила она, растягивая слова.
— Вот именно! Белое или скорее желтое братство — братство сумасшедших! Прикрыть бы всю эту театральную лавочку! — зло процедил Вадим.
— Попахивает диктатурой, не находишь? — усмехнулась Алена по инерции, потому что голова ее в этот момент была загружена переработкой совсем другой информации.
— Плевать, чем это пахнет. Сегодня же поставлю вопрос перед Горынычем о частичном закрытии театра.
— Как ты это себе представляешь?
— Пока никак, — он растерялся.
— Мне кажется, что убийств больше не будет, — неожиданно и уверенно изрекла Алена, чем совершенно деморализовала Вадима.
Он тихо выдохнул:
— Почему?
— Видишь ли…
Объяснить ему она не успела. В глубине коридора послышались дикие вопли Людомирова, возня и нарастающий гул. Вскоре показалась толпа, еще недавно так рьяно выступающая в защиту Ляхина, — актеры в костюмах, рабочие в замусоленных комбинезонах, сотрудницы бухгалтерии. Замыкали процессию гуру с Палычем — их подозрительно качало из стороны в сторону. В центре толпы Борик с Леликом под руки тащили брыкающегося Людомирова. Приблизившись к Алене и Вадиму вплотную, процессия остановилась.