Чтение онлайн

Малому театру я обязан многим, об этом будет речь впереди. Я полюбил его всей душой и всеми моими творческими силами и возможностями старался помогать строить, в моем понимании, Академию нового советского театрального искусства. Только такой Академией я его представлял. Только таким мог быть путь Малого театра. Увы! На практике все оказалось сложнее.

В те времена, когда я еще был на распутье и решал, вернуться ли мне к Мейерхольду или идти в Малый театр, я глубоко верил в талант Мейерхольда и в то, что он сумеет преодолеть кризис своего театра. Я верил и сейчас верю в то, что Мейерхольд повел бы театр своим путем, путем реализма, обогащенного его поисками и опытом; что он, художник, особенно чутко воспринимавший нашу эпоху, внутренне богатый первооткрытиями, по большому счету идейно требовательный к советскому театру еще в первые годы революции, сочетавший все это с взыскательностью большого вкуса, нашел бы верную дорогу своему театру. Если не он, то кто же еще? Так же как Мейерхольд покончил в свое время с «мейерхольдовщиной», так, я уверен, он сумел бы покончить со всяческой мишурой псевдоноваторства, которая стала в тягость всем настоящим ценителям театрального искусства. И я глубоко убежден, что он на своем сложном пути, базируясь на своих лучших экспериментах, стал бы строить подлинно новый театр – реалистический, обогащенный вновь открытыми и найденными целесообразными условностями, идейно-насыщенный, оснащенный и современной постановочной техникой и современной школой актерского мастерства. Такая тенденция уже намечалась и в его последних постановках и в планах будущего, которые вселяли надежду на возможность возрождения лучших времен его театра, находившегося в тот момент в тяжелом положении.

О таком театре Мейерхольда я мечтал. В таком театре, который мне мерещился в то время и о котором можно помечтать и сегодня, я в далекой перспективе скорее нашел бы у руководителя больше любви и внимания, больше веры в себя, как в верного ученика и последователя.

Моя дружба с Мейерхольдом зиждилась не на каких-либо компанейских или интимно домашних отношениях. Я почти не был с ним, как говорится, «знаком домами». Самым ценным в нашей дружбе было в основном понимание друг друга художниками, духовная близость художников и любовь художников друг к другу, несмотря на все противоречия, «измены», уходы и порой резкие взаимоотношения. Эта любовь ученика к учителю и учителя к ученику была превыше всего, незыблема, и всегда влекла нас друг к другу. Позднее, в Малом театре, я не ощутил такой творческой близости между его руководителями и всем коллективом.

Вспоминая все то хорошее, что было связано с Мейерхольдом, вновь и вновь восхищаешься им как художником и современником, с каждым днем любишь его все больше. Радуешься тому, что молодежь в последнее время проявляет огромный интерес к этому художнику.

И вот наряду с опоэтизированным образом хочется вспомнить простого, живого Мейерхольда, вспомнить его таким, каким он еще ясно живет в памяти свидетелей его бурной творческой жизни.

«Доктор Дапертутто», он же «Мэтр», «Старик», «Мастер», дорогой и незабываемый учитель Всеволод Эмильевич, театральный маг, «шарлатан» и волшебник, гениальный импровизатор, замечательный, хотя и не всегда последовательный педагог, глубокий мыслитель, трепетно ощущавший и впитывавший все ценное в современности, все талантливо необычное, новое, что окружало его в жизни, литературе, поэзии, живописи, скульптуре, музыке, кинематографе, театре.

Соприкосновение с ним обогащало любого художника, вводило в тот захватывающий дыхание круг жизни в искусстве, в котором всегда пребывал Мейерхольд. Я не знаю человека, у которого при воспоминании о Всеволоде Эмильевиче не загорелись бы глаза, не начали бы они светиться лукавым блеском, озорным огоньком, не возникало бы чувство восхищения необычайным талантом человека и художника. Конечно, он был похож на великих людей и художников эпохи Возрождения. Его образ – то он в изломанной позе на портрете Бориса Григорьева, во фраке и цилиндре, то в феске, склонившийся над экземпляром пьесы, то в военной фуражке с красной звездой или в шапке-буденовке, то наклонившийся к своему режиссерскому столику и облаченный в добротную рабочую куртку – везде он разный и неуловимый.

Что это? Любовь к переодеваниям, рисовке, позерству, к которым может возникнуть скептическое отношение? Нет. В том-то и дело, что это сама мятущаяся суть Всеволода Эмильевича. Он органичен в своей природной театральности, в своих страстных увлечениях.

Я уже писал о принадлежавшем ему самому выражении «мейерхольдовщина», осуждавшем легковесное, чисто внешнее восприятие его театральных идей и столь же внешние вульгарные подражания Мейерхольду. Но как обогатились ученики Мейерхольда, которые сумели разобраться в глубоких достоинствах этого мастера и художника, переварили в своем творчестве элемент режиссерского и актерского мастерства, эстетических воззрений и критериев Мейерхольда, сумели избежать внешних и вульгарных подражаний. Учениками Мейерхольда считают себя не только встречавшиеся с ним актеры или режиссеры, но и художники, композиторы, драматурги, поэты и даже пианисты, которым посчастливилось почерпнуть для себя внутренние богатства из художественной сокровищницы Всеволода Эмильевича.

В чем состояли эти богатства, что было в Мейерхольде кроме тех внешних чудачеств, ошарашиваний и неожиданностей, которым, казалось бы, легче всего подражать? Замечательным качеством Всеволода Эмильевича была искренность и глубокая вера художника, убежденность в правоте своего творческого решения. Оттого так поразительны и убедительны были его находки при всей спорности и парадоксальности некоторых из них. Это был уровень, про который говорится: таланту все позволено. Поэтому, если он на репетиции предлагал самое неожиданное решение, показывая какую-нибудь сцену актеру, присутствовавшим казалось: это лучшее, что можно сделать в данной сцене, – с такой внутренней верой и оправданием он это делал. Когда подобные парадоксы пытались осуществлять другие, то, неоправданные внутренне и выполненные формально, они не производили должного впечатления.

Блестящая актерская техника и вместе с тем эмоциональность, которыми Мейерхольд мастерски распоряжался, выстраивая какую-либо сцену в своей постановке, покоряли свидетелей его работы и заставляли задумываться над тем, как важно для режиссера обладать именно этим актерским умением, актерским вдохновением, диктующим ему как режиссеру и мизансцены и ритмы любой сцены в спектакле.

Но не только в этих великолепных качествах проявлялась сила режиссуры Мейерхольда. Главная его сила заключалась в смелом и необычном проникновении художника в самую суть драматургического материала, его стилевых особенностей и в собственном видении воплощаемого им произведения. При этом вопрос стилистики, даже в работе над классикой, был для него неотделимым от поисков возможных стилей и лица современного советского театра. Принимая преемственность актерской школы от Ленского и Станиславского, он в развитии современной школы актерского мастерства не мог пройти мимо влияния лучших современных актеров, мимо влияния Чарли Чаплина и Михаила Чехова, которых считал гениальными актерами современности.

Мечтая о школе актерского мастерства новой формации, он, как режиссер и театральный деятель-преобразователь, хотел создать новый советский театр невиданных форм, и в поисках этих форм начинал свои пути от истоков народных театров античности, японского и китайского театров, комедии дель арте.

В сознании ответственности своей задачи, в той смелости, решительности и непоколебимости, с которыми Мейерхольд пошел после Октябрьской революции в бой со старым обветшалым театром – его главная, неоспоримая заслуга художника-революционера.

Но и здесь решающим фактором было его мастерство и умение, его практика, острое чувство современности.

Репетиционная работа Мейерхольда доставляла эстетическое наслаждение не только участникам этой работы. Репетиции, которые являлись, как бы своего рода и спектаклями и практической школой, посещались очень многими гостями, интересовавшимися работой Мейерхольда и подчас не имевшими отношения к театру.

Репетиции бывали открыты для большинства желающих. Эти репетиции оставляли неизгладимое впечатление у всех присутствовавших на них. Воссоздать образ Мейерхольда во время работы так же трудно, как и его образ в жизни. Он был еще более неуловим и контрастен, чем на различных портретах. Скажем, хочешь вспомнить его в своем кабинете, и вдруг обнаруживаешь, что, перебирая в памяти все помещения театров и студийных мастерских, в которых с ним работал и встречался, не можешь вспомнить... ни одного кабинета.

Я вовсе не хочу утверждать, что их не было у Мейерхольда или что вообще всем надо обходиться без кабинетов. Но вспомнить хотя бы один кабинет Мейерхольда я не могу и, по-видимому, из этого следует, что чаще всего разговоры, дискуссии, беседы и встречи с Всеволодом Эмильевичем происходили вне кабинета. Зато сразу вспоминается его режиссерский стол, сконструированный, если не ошибаюсь, художником Виктором Шестаковым, Это был полустол, полумольберт, полупюпитр, полудирижерский пульт с различными хитроумно гнущимися лампами и выдвигающимися отделениями и полками, на которых располагалось все необходимое, начиная от пьес, нот, режиссерских записок, эскизов и планов сценических конструкций и выгородок до циркуля и рулетки. Но, устанавливая строгий порядок на своем пульте, увлекаясь рационализацией труда, он никак не был педантом, хотя нередко любил надевать на себя и эту маску. У него, по существу, не было определенной системы в работе и в репетициях. Каждую пьесу он сознательно репетировал по-разному, и могло показаться, что работа велась беспорядочно. Но в этой беспорядочности была всегда своя логика ведения репетиций, сознательная целесообразность работы над данной пьесой, и в этой беспорядочности вдруг выявлялись гениальные блестки его режиссерского таланта.