Садовник

Гики неспешно брёл по длинному узкому коридору в сторону родной оранжереи, увлечённо насвистывая мотив из полузабытой песни. Музыкальная тема была мягкой и податливой. Ему как будто и не приходилось вспоминать мелодию – каждый следующий такт был закономерен и объективен. Одним словом, Божественнен.

В гармонии для Гики существовал только один закон – благозвучие. Конечно, он не настолько талантлив, как настоящие музыканты. Он выбрал другой путь. Но Гики не стеснялся применять свой от Слова чуткий слух, когда оставался наедине с собственными мыслями; ему всегда казалось, что думать под музыку гораздо легче и приятнее.

Рари за эту его привычку насвистывать беззлобно поддразнивал садовника «птичником», хоть сам Гики и не имел к Птичьему Ведомству никакого отношения.

– Снова знакомая песня! – услышал он вдруг голос приятеля-плацерия, как раз в тот момент, когда собирался войти в оранжерею. – И всё же, где я мог ее слышать?..

– Я и сам не знаю, Рари, – слегка смущенно, будто его застали за непристойным занятием, ответил Гики. – Иногда мне кажется, что я помнил её всегда.

Рари добрый. Он сам попросил считать его «приятелем», чем Гики невероятно гордился. Далеко не каждый работник тесно контактировал с плацериями, да и те в большинстве своем были крайне необщительны и… замкнуты, что ли…

Но разве могут они быть другими? Вряд ли. Если бы могли – были бы, ведь так?

Плацерии – основа благополучия общества всей ойкумены. Гики прекрасно осознавал всю важность такого порядка. Честно говоря, он почти ничего не знал о плацериях, кроме, пожалуй, того, что именно за счёт них весь Мир функционировал «согласно Слову, ни в коей мере не нарушая собственной гармонии и не отклоняясь от намеченного Им когда-то курса ни на йоту». Садовник понятия не имел о том, что такое йота, но с цитатой был в целом согласен.

– У тебя, определенно, получилось бы найти с пернатыми общий язык, я в этом уверен, – подмигнул ему плацерий, пропуская Гики в оранжерею впереди себя. – Может тебе все-таки попробовать перейти в их Ведомство?

– Рари, – добродушно сказал садовник, – не надо так говорить. Мне нравятся растения. В оранжерее я чувствую себя спокойно, а разве не к этому мы обязаны стремиться согласно Слову? Птицы суетливы, от них много шума и очень мало толка. Иногда я не понимаю, зачем Слову понадобилось придумывать таких назойливых созданий…, – Гики поймал на себе неодобрительный взгляд плацерия и быстро, но отнюдь не из желания подмазаться, а, скорее, чтобы не показаться своему приятелю невеждой, добавил, – хотя, я, конечно, не сомневаюсь в том, что Слово бесконечно мудро во всех своих проявлениях. Я еще очень многого могу не знать….

– Удивительно, но с тобою, порой, просто невозможно спорить, – после секундного раздумья Рари рассмеялся. – Птицы не всегда так бесполезны, как кажется. Раньше, когда птицу видели…

Вдруг, не имея на то никакой ощутимой причины, плацерий осёкся, скорчив гримасу неизъяснимой досады.

Гики не знал, что нужно говорить в подобные моменты, поэтому промолчал. Рари всегда был невероятно добр к нему, но часто он произносил много непонятных вещей, а иногда, и вовсе бросал говорить, как в этот самый момент, так и не доведя свою мысль до конца.

– Лула когда-нибудь прикончит меня…, – только и пробормотал он в задумчивости.

– Прикончит? – удивленно переспросил Гики. Раньше ему уже доводилось слышать это странное слово от Рари.– За что?

Лула хоть и была довольно жёстким плацерием, одной из тех, что почти никогда не вели отвлечённых бесед с работниками, но все-таки садовнику казалось абсолютно невероятным, будто она способна убить человека собственными руками.

Рари изучающе посмотрел садовнику прямо в глаза и сказал с каким-то особенным нажимом:

– Ты бы лучше работал над своим проектом…, – и вновь осёкся.

После короткой паузы, он, слегка тряханув головой, будто прогоняя заставшее его врасплох наваждение, совершенно серьёзно произнёс:

– Не обращай внимания. Это просто такое выражение. Я, как и каждый из нас, не всегда делаю всё как надо.

– В этом нет ничего страшного, – с братской нежностью успокоил своего приятеля Гики. – Идеально лишь Слово, а мы – хранители Его, имеющие силу стремиться к Абсолюту…

– Потому и стремящиеся, – закончил за него знакомые всем строчки Рари. – Стремимся… Ты прав…ты очень прав.… Только и делаем, что стремимся.

Гики нравилась его жизнь. Круглые периоды он проводил в оранжерее, ухаживая за бесчисленными представителями флоры, ежепериодно прогрессируя в этом нелёгком, но бесконечно интересном деле. Каждый сорт растений требовал специального индивидуального раствора и соответствующего освещения, которое иногда приходилось выключать. Интересно, почему? Наставник еще в школе рассказывал им, что Мир был создан в абсолютной тьме, а сама темнота – есть неотъемлемая часть всего сущего. Допустим, это так, но не проще ли было сделать всё живое одинаково неприхотливым и светолюбивым?

Гики стремился объяснять мир через Смысл Слова, и, доводы учителя вроде бы объясняли, почему растения необходимо оставлять на какое-то время без света. В пользу тьмы говорил и опыт. Каждый раз, проснувшись, садовник обнаруживал, что стволы его подопечных становились сильнее, а плоды будто бы сами собой наливались силой и соком. Иногда ему казалось, что отсутствие света временами дает растениям гораздо больше, чем, собственно, сами лампы и удобрения. Интересная закономерность! Даже метафоричная. Но всё-таки, в словах Наставника чего-то не хватало. Какой-то шестерёнки – важного элемента.

Эти и другие вопросы глубоко волновали Гики, но ему не всегда хватало смелости, чтобы задать их кому-то. Порой ему казалось, что стыдно не понимать чего-нибудь, а порой он боялся показаться плацериям ещё большим идиотом, чем он сам себя считал.

Думая о подобного рода вещах, Гики спокойно прогуливался между кустов жудитов – причудливых растений с вытянутыми параллельными стеблями и необычайно пышной кроной. Жудиты давали на редкость дурно пахнущие семена, из которых плацерии каким-то образом умудрялись делать великолепное душистое масло.