Сад
Шрифт:
Деревенская, размытая дождями улица. Мирон несет на закорках Васю Кубика, рядом шагает хмурый Михаил Иванович, чуть отстав, идет женщина, а уж за нею детдомовцы.
— Дай прикурить, — просит Вася Михаила Ивановича и держит в свободной руке папиросу.
— Я б тебе дал, паразит, — ворчит Михаил Иванович. — Я б тебя…
— Дайте ему прикурить, Михаил Иванович, — приказывает Мирон.
Тот сердито лезет в карман.
— А со школы кто меня понесет? — уже покуривая, спрашивает Вася Кубик.
— Сам поползешь, сукин ты кот, — отвечает Мирон.
— Не согласен.
— Останешься без обеда. Обед-то не в школе…
— Ну, тогда ладно, приду сам, — согласился Вася Кубик.
Мирон размашисто открыл дверь, и женщина, его сопровождавшая, увидела маленькую захламленную комнату с одним окном.
— Вот, — сказал Мирон. — Обживайте.
Он собрался уходить, но женщина удержала его за локоть, повела в комнату и закрыла дверь.
— Поговорим, — сказала она, заложив руки за спину, в лице ее появилась волевая строгость.
— О чем, Ольга Ивановна? — подосадовал Мирон на неожиданную задержку.
— Обо мне.
Мирон подумал, уставясь в пол, и спросил:
— Долго работали в школе?
— Одну зиму… после института.
— Не густо.
— Потом была война. Осталась в родном городе. Работала в комендатуре, переводчицей.
Мирон озадаченно уставился на нее.
— Городок невеликий, меня знали, потому я не осталась там, когда ушли немцы.
— Испугались расплаты? — отчужденно проговорил Мирон.
Она улыбнулась.
Он смотрел на нее пристально и молча. Она поправила волосы и отвечала Мирону открытым, чуть насмешливым взглядом.
— Чем заслужил ваши откровения? — спросил он глухо.
И ее лицо изменилось, что-то бойцовское, твердое появилось в нем.
— Нам вместе работать, — сказала она. — Я не хочу таиться. Вы должны мне поверить, иначе…
— Должен?
— Да. Я работала у немцев по заданию подполья. Все мои товарищи погибли. Думаю, был провокатор.
— Все погибли, а вы остались?
— Он все рассчитал… Подумают на меня. А я ничего не докажу. И я испугалась… Коли вы не поверите, я уйду.
Мирон думал долго, в упор глядя на нее. Она не отводила взгляда.
— Устраивайтесь, — сказал Мирон и вышел.
Она устало опустилась на стул.
Комнату освещала одна керосиновая лампа. В полутьме копошились детдомовцы, кто укладывался спать, кто в карты играл, кто от скуки рожи корчил.
— Лепик, — позвал Васька Кубик, сидевший в окружении своих дружков, — поди сюда.
— Не дождешься, — ответил Лепик.
Один из компании поднялся:
— Ах ты, сопля…
Но Васька остановил:
— Мы не гордые. Не трожь… Сексотом будешь, Лепик, при директоре?
— Сам ты сексот, — презрительно плюнул Лепик.
— Так решили, — продолжал Васька, — вали отсюда к своему Граммофону.
И тут будто пружиной выкинуло Лепика из кровати.
— Если еще кто-то обзовет дядьку Мирона! — кричал Лепик. — Если сядет на шею! Если вы с ним, как с Квадратом, ночью всех зарежу! Зарежу! Как свиней! По глоткам!
И такая была ярость в маленьком тельце Лепика, что Васька оторопел, а в комнате стало тихо, как в могиле.
— Зарежет, — сказал Васька. — Ладно. Мирон вроде мужик ничего… Остынь, Лепик.
Лепик опустошенно сел на кровать.
— Дядька Мирон боевой командир, — сказал он тихо, для себя, как сокровенное.
Лепик и молодой мужик в брезентовом плаще запрягали коня.
— Жидкий ты, — говорил мужик, — давай супонь затяну.
К ним подошел Мирон в своей неизменной шинели.
Мужик затянул супонь, усадил на телегу Лепика, подал вожжи, сказал:
— Не замори коня.
Лепик поехал, важно восседая на передке телеги.
— Здорово, Якуб, — протянул руку Мирон. Якуб молча ответил рукопожатием.
— Доволен моим войском, председатель? — спросил Мирон.
На поле, вытянувшись неровной цепочкой, детдомовцы убирали картошку.
— Крестьянского сына, — сказал Якуб, — коня учу запрягать. А он мужицкую науку должен у батьки перенять, как на ноги встал. Но батьки нет, война посекла…
— Ничего, Якуб, — ответил Мирон, — мы его к мужицкой науке приохотим.
— Куды там! — горестно махнул рукой Якуб. — Заберут в ФЗУ… А земля без мужика… как и баба — не рожает.
На поле что-то произошло, детдомовцы сбежались в одну кучу, и там стоял шум.
Якуб и Мирон поспешили туда.
Сидор держал мальца за ухо и, завидев Мирона, стал в голос кричать:
— Что делает, подлюга! Отберет получше картофелину и обратно в землю закопает! Ну, не вор?!
Мирон пробился через толпу детдомовцев, отстранил от мальчика гневного Сидора, присев, спросил:
— Зачем ты это делаешь, Мыса?
— На весну оставляю, — хныча, малец потирал багровое ухо. — Голодно будет.
— Зачем в земле-то? Ведь померзнет за зиму.
— Сохранней будет… В погребе шаром покати, а тут — хватай тошнотики.
— Какие тошнотики?
— Тошнит, а вкусно, — пояснил другой детдомовец. — Не ели мороженую бульбу?
Мирон выпрямился, потрепал по голове Мысу, поглядел на всех.
— Собирайте до последней картофелины, — сказал он. — Я вас прошу. А весной голодать не будете. Обещаю. Даю вам слово гвардейца. По местам!