Чтение онлайн

Дереву было очень страшно.

…И был третий разговор, все на том проклятом месте. Уже под снегом, и ноги мерзли, и кружились вокруг фонаря пушистые снежинки.

«Неприятно, когда те, кого считал друзьями оказываются — дерьмом.» — «Да уж, кому такое приятно». «Она сама меня предала. Этим (и передергивается от отвращения)… Она перестала мне верить». «Да, конечно. Она перестала верить…» — «Ты-то мне еще веришь?» «Куда я от тебя денусь?». Ответное тепло — как от печки. «Писать всетаки надо. Стихи нам нужны» — «А я тут опять наслушался Высоцкого… Ну что я могу по сравнению с ним? Даже желание писать отшибло…»

Из окон несет вечерней унылой попсой.

«Ну куда я без тебя? Не пропадай.»

«Не пропаду. Как там твое дерево?»

«Ойй…. там у меня заваруха. Завод там был какой-то ядовитый, так его снесло…»

«А мне снится город… серый. Готический. Не видала такого?»

«Неа. (Так, срочно развеять обстановку, иначе меня задавит его тоской). Снился готический. Но такой: синий весь и оранжевый. Стены из синего камня, прозрачного и блестючего, а мостовая — оранжевая. Крапивинский такой город, в нем хорошо».

Улыбается: «Везет тебе. А мне пора, вот. Дома ждут».

«Привет передавай домашним. Пса погладь».

«Хорошо. До встречи».

Куда делось все тепло? Был человек — и нет человека. Закрылся, замуровался. Снег в спину метет.

Ты дерево.

Твое место — в аду.

…И от древесной тоски и боли раскалывается голова. И тошнит тошнотой несчастной героини, отравленной этой гадостью, и болят корни волос, и ноет висок, и вообще кажется, температура. Звонит явный коллега. Больным и бесцветным голосом: «Девушка… у меня со счетом плохо…». У меня тоже. Раз-два-три-четыре-пять. Вышел кто-то. Погулять. Вышел месяц из тумана. Будет звезды убивать.

Хватит.

Дерево продержится и без меня. Оно сильное, дерево. Это я не продержусь.

Кому-то плохо.

Я даже знаю почему — потому что я убила дерево. И пса. Потому что хочу убить и героев — я не вижу, как им перебраться через тонкий металлический мост над широкой серой рекой в масляных потеках… Я не вижу, почему не расколется купол, и не хлынет смерть через расщелину в небе — ведь именно этого так хочет стройный хор Машин. Не вижу…

Ночной приват, в полусне после работы. «Я днем посылала тебе письмо! Почему ты не ответил? — Я не получал письма. Ты меня с кемто путаешь. — Прислушиваюсь. — Кто ты? — А ты уверена, что хочешь это узнать? — Хм… (холодок и озноб). Настойчиво: Уверена? — (жар) Пошел ты!»

Дисконнект.

Кажется, небо-таки раскололось.

Утром письмо:

«Кто сейчас сидит за клавиатурой? Неважно. Наверное.

Ты была вчера со мной в чате, спасибо. Фразы получаются короткие, рубленые, я заметил… Наверное, это еще он. Пусть. Или просто я сам не отошел, тоже не суть. Как пришел, так и уйдет, здесь ему делать нечего.

Шиза, правда? Надеюсь, этой ночью смогу разговаривать с тобой нормально, уже самим. Этот текст править не стал, как набралось, так пусть и останется, может пригодиться что-нибудь для твоего текста. До встречи: Спасибо, что не послала вчера сразу, оно бы нашло себе другой объект для разговора, там бы, боюсь, мелким хамством не ограничилось (усмешка на грани восприятия — ты еще здесь, скотина?). Не хотел тебя пугать или огорчать… Прошу у тебя прощения. По крайней мере, лог вчерашнего разговора — доказательство, что мне не приглючилось, но лучше бы оно приглючилось. Со мной будет в порядке, верь…»

Отплевываюсь от шизы. Еще одно дерево. И место ему — в том же саду, в том же.

— Знаешь, у меня лучший друг сходит с ума. Ему плохо, и я ничего не могу с этим поделать.

— А ты держись. Хочешь песенку тебе оцифрую хорошую?

— Оцифруй.

«В тебе дверь. И из нее ужасно сквозит, — (криво) Не хочешь больше общаться, да? — Нет. Просто холодно. Я терпеть не могу когда холодно и темно. А у тебя там за дверью — тьма и метель. — И что теперь? — Не знаю. Скажи мне, если я вижу апокалипсис одного маленького города — может это не быть концом света всего мира? — Это может даже не быть концом твоего города. (Первый раз улыбнулся). Вы, женщины, все видите не так. Мелкая заварушка может не быть концом. И потеря сознания может не быть смертью. Ты просто не преувеличивай. Это все осень, а на самом деле там все живы. — Обещаешь? — Обещаю, если ты меня не пошлешь с моими дверными заморочками. — Куда ты денешься. Не пошлю».

Утро. Мраморная крошка. Черные обугленные стены мэрии. В грязи вперемешку — щепки, банки из-под колы, обрывки транспарантов, клочья рыжей шерсти. Небо светлое-светлое, без малейшего следа красноты и сполохов. Ветерок. Чистый воздух.

Я боюсь смотреть в сторону дерева. Прости меня. Это ведь не я, правда? Это ведь не от меня зависит, что ты умерло?

Отворачиваюсь и ухожу обратно к себе.

Снег за день покрыл весь город. Намело сугробы у подъезда. Утренние собаки носятся ошалевшие и с улыбками до ушей. Звонок:

— Слушай, я с дурацкой просьбой.

— Ну?

— Понимаешь, сына крестить хочу… ты того?

Расплываюсь.

— Наконец-то. Я — того!

— Ну я, понимаешь: ничего ж не знаю… понимаешь…

— Понимаю, понимаю… Приходи завтра чай пить, объясню.

…Оно проснулось утром, как обычно. Ему было легко-легко. В воздухе по-прежнему веяло застарелой смертью, но оно было совсем молодым деревом — оно еще не знало, что такое смерть. Оно еще даже деревом не было — так, веточкой, с тремя листиками, растущей из старого, потрескавшегося пня…