Рубеж
Шрифт:
Они вправе знать все, что знает она.
– Приживник, господа, насколько мне известно – это бестелесное существо с очень большой жизненной силой. Может жить в человеке, в оружии, в драгоценных камнях… иногда – в старых зеркалах. Но предпочитает человека. Если же подселится – постепенно выдавливает… нет, скорее переваривает, съедает хозяина. И захватывает тело. Говорят, случалось: напрямую из тела в тело переходил, но чаще – через вещи. Сперва позвать просит, а там…
Сале на миг умолкла, собираясь с мыслями, и в образовавшуюся паузу вклинился изумленный вопрос сотника Логина:
– Это как же выходит, пышна пани? Значит, Приживала твой – дух злой, навроде беса? души жрет?
– Нет, сотник, – ответ каф-Малаха, о котором все забыли, прозвучал неожиданно резко. – Глупости это. Суеверия. Приживник – отнюдь не злой дух, что человека пожрал. Наоборот. Это человек, пожравший злого духа.
Сале Кеваль заметила: произнося слова «злой дух», каф-Малах всякий раз усмехается.
– Вы хотите понять. Вижу, – помолчав, вновь заговорил исчезник. – Я попробую. Только словами – трудно. Надо показать. Иди ко мне, Иегуда бен-Иосиф. Поможешь. Ты ведь уже почти понял… тебе будет легче.
Мгновение Юдка колебался. Лоб морщил. А потом кивнул согласно и шагнул к каф-Малаху.
Хотел было сотник Логин еще о чем-то спросить, да забыл о чем.
Где тут вспомнить, когда обеспамятел.
Логин Загаржецкий, сотник валковский; и еще совсем немного – Блудный каф-Малах, исчезник из Гонтова Яра
…и приснился Логину Загаржецкому страшный сон.
При ясном солнышке; наяву.
Будто стоит он на ступеньках веранды белой, и не просто стоит, а потупил ясны очи в мать сыру землю, и не просто потупил, а будто кары небесной ждет. За спиной садик раскинулся: сливы, абрикосы, и тот чудной плод, что Свербигузу змеюка в рот совала, и уж вовсе-то яблоко не яблоко, вишня не вишня, а так – рви да жуй, коли жизнь не мила.
Знать, малый сад Эден позади.
Выгнали оттуда сотника Логина, поперли в тычки на веки вечные.
Вздохнул сотник; поднял взгляд, перед собой глянул. Стол на веранде, лавки вдоль стола с двух сторон притулились: у стены и у перильцев резных.
По лавкам – ребятишки.
А во главе стола сидит в креслице с колесиками хрыч древний. Это ежели наотмашь, по правде, а коли с вежеством сказать: старый, очень старый человек. Сидит, губами толстыми плямкает; на ребятишек не глядит, все на Логина.
– Ну, садись, балабус! – говорит.
Сел сотник Логин на лавку с краешку. Пригляделся: матерь божья! Вон та девка чернявая – точь-в-точь ведьма Сало! Только росточком не вышла, а так на одно лицо… Рядом с ней верный есаул, пан Ондрий примостился, заместо шабли линейку в руках вертит. А вон и Мыкола, и Хведир в окулярах, и Яринка-егоза…
И Юдка Душегубец: тоже маленький, а с бородой. Пейсы с висков вьюнами закрутились, аж до плеч, как у старика в креслице. Еще раз пригляделся сотник Логин, повнимательнее: да что ж это творится, люди добрые? И у есаула пейсы, и у Мыколы, а Хведир и вовсе ермолку плисовую к маковке пришпилил!
Куда ж это он попал, Логин-то Загаржецкий?!
В самый что ни на есть распрожидовский хедер? К учителю-меламеду? Отродясь слов таких не знал, а тут само всплыло, ровно из проруби, да со значением…
Поднял руку к голове окаянной, тронул пальцем висок.
Мягко; струится вниз завитыми локонами.
И понял сотник Логин: есть бог на небе! Все видит. Всякому греху – свое воздаяние, всякому грешнику – свое пекло, наособицу! Да после такой насмешки сковорода каленая раем покажется, о котле со смолой будешь молить чертей, как о манне небесной…
Все.
Воздалось.
(…трудно.
Идет толчками, будто кровь из раны. Мешается воедино: грешное с праведным, трефное с кошерным. Теперь я знаю: как это бывает.
Когда на костылях.
Когда с поводырем.
Когда?..)
– Рав Элиша, вы хотели… – ну ясное дело, сволочной Юдка и здесь первым выперся.
Поглядел на него старец.
– Я? Хотел? Ну и чего я по-твоему хотел, позор матери с отцом?
«Правильно, – отметил про себя Логин пархатый. – Бей своих, чтоб чужие боялись! Молодцом, дедуган!»
– Про одержимых! про одержимых! – разом загалдели всем кагалом: и Яринка пищит, и Мыкола басом, и ведьма дискантом, и Хведир навроде дьячка пьяненького с клироса подтягивает. Боже мой милостивый! – и сам пан сотник мимо воли голосит:
– Про одержимых хотели, рав Элиша! про бесами обуянных!
Тут за спиной дедугана человек объявился. Какой там, к арапам, человек – чорт! давний знакомец! Подмигнул Логину глазом желтым: дескать, как оно в гостях? – и давай меламеда по веранде катать.
Вроде как думать помогает.
– Глупый ты, глупый каф-Малах, – плямкает хрыч старый, и сердце пану сотнику вещует: к нему, к Логину Загаржецкому, клятый дед обращается. Хоть и зовет по-своему, по-собачьи, а к нему. Да и остальные примолкли, ждут. – Неужто не слышал от учителей Торы, от опор синагоги: как обуял бес бен-Тамлион дочь римского императора, как рабби Шимон бар-Йохай изгнал того беса именем Святого, благословен Он? Мало тебе сих рассказов?!
Задумался сотник Логин. В затылке почесал. Нет, не слышал. И в синагоге отродясь не бывал. Вот дьяк Фома Григорьевич, нюхнувши доброго табачку – тот и впрямь любил в сотый раз излагать, как Христос-Спаситель гнал бесей из одержимого, гнал да в свиней, в свиней!..
Это было.
(«…учителя Торы! ревнители вер иных! знатоки смыслов!» – ворчит старый, очень старый человек, и я знаю: он действительно сердит. Ему, способному сказать между делом: «Четверо ненавистны Святому, благословен Он, и я их не люблю…» – о да, ему по сей день втайне хочется признания у банальных соседей по улице, ему хочется их восторгов, рукоплесканий вместо тайных плевков вслед, когда рав Элиша мирно трусит по улочке на своем осле.
Он знает: это смешно. Это тщета.