Рубедо
Шрифт:
Так говорил учитель Гюнтер, когда в воспитательных целях бросал маленького подопечного одного в Авьенском заказнике, посреди снегов и ночи. Так писали позже в донесениях, которые сначала ложились на стол шефу тайной полиции, потом — епископу, и уже после — его величеству кайзеру.
Генрих прикрыл глаза и щелкнул пальцами.
Искра привычно и остро пронзила ладонь. Пламя вспыхнуло и осталось дрожать на кончике холеного ногтя.
Бражник сорвался с рамы.
— А-а!
Марцелла отскочила, влипая голыми лопатками в стену. Красный рот округлился, испуганные глаза превратились в блестящие пуговицы.
— Acherontia Atropos, — рассеянно произнес Генрих. — Семейство бражников. В народе зовется «Мертвая голова». Не бойся, он прилетел на огонь.
Генрих прикурил, и рот наполнился горьковатым дымом. С кровати он хорошо различал крупное тельце и узор, действительно напоминающий череп.
Бражник бестолково кружил под потолком, издавая взволнованный писк. Люди до сих пор воображали, будто Acherontia Atropos приносят несчастье и насылают эпидемии, вроде той, что несколько веков назад едва не уничтожила Авьен.
— Сгинь!
С визгливым воплем Марцелла сорвала с кресла подушку, расшитую ядовито-красными цветами, и метко швырнула в бабочку.
— Умри! Умри! Умри! — повторяла, методично лупцуя по стенам и полу. Потом, вся дрожа, уронила подушку и отступила. По шее катились крупные капли пота.
— Надеюсь, в твоей коллекции есть такой экземпляр? — наконец, виновато спросила она.
Полногрудая, бесстыдно голая, встрепанная и раскрасневшаяся, как амазонка, Марцелла была ослепительно хороша. Генрих почувствовал вновь разгорающееся возбуждение и стряхнул с пальца тлеющий огонек.
— Все хорошо, — безжизненно сказал он. — Иди сюда, дорогая. У нас полчаса.
Губы Марцеллы раздвинулись, показав чисто-белые острые зубки. Недвусмысленно качнув бедрами, она медленно приблизилась к любовнику и опустилась перед ним на колени.
— Что пожелает Спаситель теперь? — мурлыкнула она, мягко оглаживая его бедра.
Генрих желал бы дотронуться до ее кожи — податливой, мягкой, прозрачно-белой, как крылья мотыльков. Но касаться ни в коем случае нельзя. Не ему. Никого. Никогда.
«Нельзя, нельзя», — пульсировал в голове далекий отголосок учителя Гюнтера, который стегал розгой каждый раз, когда Генрих пытался стянуть перчатки.
Боже, пожалуйста, еще пару бокалов!
Он выдохнул дым через ноздри — две серые длинные струйки, — процедил:
— Как обычно, Марци.
И завел руки за голову.
Особняк барона фон Штейгер, Лангерштрассе.
Ночь стыдливо прячет добродетели, но бесстыдно обнажает пороки.
Так любил говаривать старый барон, а уж он знал в этом толк: мезальянс вызвал осуждение в обществе, но оказался выгодным для обеих сторон. Новоиспеченная фрау фон Штейгер, в девичестве Зорева, получила полную оплату долгов ее покойного отца, а барон — невинную красавицу в свою постель.
Там и умер, земля ему пухом.
Теперь снисходительно взирал с закопченного портрета: обвисшие брыли густо засажены бакенбардами, на груди серебрятся два креста — заслуги перед кайзером и Авьеном.
У Марго чесались руки самолично содрать со стены проклятый портрет и вышвырнуть его на свалку, но бывший хозяин особняка умиротворяюще влиял на ее клиентов: одного поля ягоды.
— Значит, герр Шустер, нужны доказательства, — негромко повторила Марго, раскрывая папку. — Что ж, я предоставлю их немедленно.
Порхнули потревоженные сквозняком бумаги, Марго поймала одну и поднесла к оранжевому огоньку масляной лампы.
— Любовное послание вашей жены некоему господину Кольману.
— Позвольте посмотреть, — клиент подался вперед, подслеповато щурясь на лампу.
— Нет-нет, только из моих рук, — листок в ее пальцах затрепетал, оранжево подсвеченный изнутри.
— «…воз-люб-ленный мой, отра-да моих дней, мой свет в но-чи, — шевелил губами герр Шустер, по складам разбирая прыгающие каракули. — Ког-да я увижу Вас? Я вспо-минаю на-шу ночь и Ваши приз-нания…» — возмущенно вскинул голову. — Черт знает, что такое!
— Прочли? А это — ответное письмо вашей супруге.
Оранжевый свет радостно лизнул новый листок, порхнувший под нос герру Шустеру.
— «Я тружусь ночами, чтобы приехать и побыть с Вами жалкие две недели, — чеканно, почти наизусть зачитала Марго. — По дороге увижу Каранские горы, покрытые снегом, и буду думать о снежной белизне рук моей любимой…»
— Довольно, — прохрипел герр Шустер. Отвалившись на спинку кресла, он вытащил огромный платок и принялся оттирать покатый взмокший лоб. — Что за духота! Уф… Прикажите открыть окно!
— Оно открыто, герр Шустер, — вежливо ответила Марго, убирая записки в папку и любовно оглаживая их ладонями. Бумаги шуршали, за спиной покачивались жаккардовые шторы, сердце пело.
— И все же, я не в силах поверить…
Этап отрицания никогда не длился долго, и Марго в целях экономии времени решила сократить его до минимума.
— Вы верите, герр Шустер, — с нажимом сказала она. — Иначе не обратились бы ко мне. Вы подозревали свою супругу, и только нуждались в доказательствах. Я оказала услугу и предоставила их. К чему сомнения?