Роза Версаля
Шрифт:
Гостиная уже заполнилась приглашёнными: мужчины бурно обсуждали что-то с хозяином дома, женщины же, не желая отставать от мужей и кавалеров, тоже быстро подыскали приличествующие случаю темы для разговоров.
Полянский с удовольствием вдохнул аромат светской жизни и французского парфюма и поспешил с Грачёвыми к имениннику. Мужчины договорились поздравить патрона вместе: это вполне допускалось нормами приличия, ибо все в корпусе знали об их давней дружбе. После душевных излияний в адрес виновника торжества и пожеланий ему вечного здоровья и счастья, Полянский и Грачёв предоставили возможность высказаться даме. Госпожа Грачёва мило улыбнулась (перед такой улыбкой не устоял бы и сам граф Бенкендорф[10]!), пожелала полковнику всего, чего он сам себе желает (Эйлер пришёл от поздравления в восторг), а затем вручила юбиляру подарок от имени мужа и, разумеется, его друга и коллеги Полянского.
Наконец все гости собрались, и, по соблюдении положенных формальностей, хозяин объявил о начале бала. Господин Эйлер не являлся сторонником пассивного и, как он считал, скучнейшего обжорства за столом, предпочитая оному активное времяпрепровождение. Прислуга, облачённая в честь праздника в парадные ливреи, разносила уже гостям вино, шампанское, сладкую воду, домашнее мороженое, фрукты.
Грачёв с супругою закружились в вихре танца. Полянский даже припомнил его название – котильон, – и пожалел, что не может уже, как в былые времена, обхватить барышню за стройную талию и предаться головокружительному безумству.
Зато этому самому безумству с огромным удовольствием предавался Павел Христофорович, намереваясь, кажется, перетанцевать сегодня буквально со всеми присутствующими дамами. Именинник настолько распалился от выпитого шампанского и обилия представительниц прекрасного пола, что совершенно позабыл о своём возрасте, вообразив себя явно не более чем двадцатипятилетним.
В разгар веселья, однако, господину Эйлеру доложили о прибытии ещё одной пары. Хозяин дома был весьма заинтригован: ему казалось, что все приглашённые уже собрались.
И вот в зал вошли вновь прибывшие. Взоры мужчин тотчас обратились к даме – удивительно красивой, среднего роста, стройной, эффектной женщине. Пышные волосы пшеничного цвета, уложенные на затылке, позволяли любоваться её нежной шеей, а манящую полнотой и белизной грудь подчёркивало слишком смело декольтированное платье.
Дамы же, присутствующие на балу, напротив, принялись пожирать глазами кавалера: мужчина был высок ростом, отлично сложен, физически крепок, безупречно одет и… ошеломительно красив.
По залу прокатился приглушённый шёпот: никто из гостей никогда ранее не видел новоявленных визитёров, не знал ни их имен, ни титулов…
Павел Христофорович, разгорячённый предыдущей мазуркой, буквально замер с бокалом шампанского: такой женщины на своём полувеку он не встречал ни разу! Полковник залпом осушил бокал, игристый напиток несколько привёл его в чувство.
Таинственная пара, позволив присутствующим налюбоваться собою вволю, направилась к нему, к хозяину дома. Дама присела в грациозном книксене, из чего гости-мужчины (недаром служили в жандармерии) сделали вывод, что прелестница – иностранка.
Первой заговорила дама.
– Павел Христофорович! – произнесла она с лёгким акцентом. – Простите, что не предупредили вас о своём визите…
Эйлер улыбнулся:
– Ну что вы, сударыня! В вашем неожиданном появлении присутствует даже некий шарм…
– Не смею томить вас догадками, господин полковник… Ах, простите, Павел Христофорович… – смущённо поправила себя «Даная». – Моё имя – Елизавета Кшесинская… (по залу пробежал ропот: все знали, что господин Кшесинский – министр финансов Польши)…а господин, сопровождающий меня, – барон фон Нагель, мой жених. Мы только что прибыли из Петербурга, – мелодичным голосом продолжала чаровница, – и перед отъездом обещали графу Бенкендорфу, что непременно поздравим вас со столь знаменательной датой и преподнесём от его имени скромный подарок…
Барон фон Нагель тут же, не дав юбиляру опомниться, извлёк, подобно факиру, из кармана новомодного сюртука небольшую коробочку и открыл её. В сиянии хрустальных люстр содержимое коробочки вспыхнуло, словно звезда на ночном небе.
– Ах, милейший Павел Христофорович, – вновь заговорила госпожа Кшесинская, – позвольте мне, – изъяв что-то из коробочки, она шагнула к хозяину дома, – собственноручно прикрепить сию заколку к вашему галстуку. Назовём её… ну, например, «а-ля Бенкендорф»!
Гости поддержали госпожу Кшесинскую дружными аплодисментами.
Эйлер, взволнованно откашлявшись, с чувством произнёс в ответ:
– Благодарю вас, господа! Сей подарок мне приятно получить вдвойне, поскольку он, во-первых, исходит от моего непосредственного начальства, а во-вторых, поскольку я получил удовольствие видеть вас, сударыня…
Госпожа Кшесинская улыбнулась, взмахнула ресницами, и полковник буквально затрепетал от её взгляда.
– Вы позволите? – спросила обольстительница, приблизившись, дабы приколоть бриллиантовую заколку к галстуку юбиляра.
Эйлер утонул в тончайшем аромате её духов, пышная грудь Кшесинской изрядно волновала… Павел Христофорович ощутил прилив желания и, едва сдерживаясь, дабы не припасть к сей роскошной груди в страстном поцелуе, сказал:
– Конечно, сударыня! Только, прошу вас, осторожнее! Иначе раните меня булавкой прямо в сердце!..
Гости, оценив двусмысленность шутки, засмеялись. Барон фон Нагель лишь скупо улыбнулся. Он вообще был немногословен.
Эйлер и соблазнительная Даная лихо выплясывали польку. Гости любовались грациозностью дамы и удивлялись полковнику: казалось, он совершенно потерял голову! Однако никто не осуждал именинника: ни женщины, ни (тем более!) мужчины.
Когда гости пустились отплясывать мазурку, барон фон Нагель, всеми незамеченный, покинул зал и направился к выходу. В дверях к нему подошёл лакей и, поклонившись, вежливо поинтересовался:
– Господин желает уйти?
– Нет, нет, любезный… Я всего лишь хочу подышать свежим воздухом. К тому же вот-вот должен подъехать один мой знакомый виконт… Он тоже намеревался засвидетельствовать почтение хозяину дома.
Лакей ещё раз поклонился и отошёл.
Барон фон Нагель вышел во внутренний двор, где его тотчас обдало свежестью и прохладой. Однако он явно был слегка возбуждён, поскольку даже не заметил этого.