Чтение онлайн

Ли встал и прошел на первый этаж, чтобы проверить мать. Он думал застать ее спящей и, может быть, бессмысленно глядящей в потолок и уже никак не ожидал увидеть ее, перекатившейся на левый бок и тянущей иссохшую клешню к телефону. Она сбила трубку с рычага, и та висела на спирали из бежевого провода. Мать собрала часть провода в руку, стараясь подтянуть к себе трубку, и теперь та раскачивалась в воздухе, задевая пол и время от времени стукаясь о ночной столик.

Увидев Ли, мать перестала пытаться подтащить трубку. Ее измученное, с запавшими щеками лицо было спокойным, почти выжидающим. Когда-то у нее были роскошные, чуть рыжеватые волосы, локоны, которые спадали на плечи. Волосы Фарры Фосетт. [40] Впрочем, теперь она сильно облысела, на черепе, усеянном коричневыми пятнами, лежали тусклые серебряные пряди.

— Мама, что ты делаешь? — спросил Ли.

— Хочу позвонить.

— Кому ты будешь звонить?

Ли сразу же отметил ясность ее голоса и понял, что она каким-то невозможным образом на время выплыла из глубин своего безумия.

Мать бросила на него долгий недоуменный взгляд и спросила:

— Кто ты такой?

Во всяком случае — частично выплыла.

— Ли. Разве ты меня не знаешь?

— Ты не Ли. Ли там, ходит по забору. Я сказала ему этого не делать. Я сказала, что он заплатит за это дьяволу, но Ли не может себя сдержать.

Ли пересек комнату и вернул трубку на рычаг. Что за идиотская беспечность — оставить рядом с матерью работающий телефон, каким бы там ни было ее состояние. Когда он наклонился, чтобы вытащить телефонный провод из розетки, мать протянула руку и схватила его за запястье. Ли едва не закричал, так поразила его яростная сила ее иссохших скрюченных пальцев.

— Я все равно умру, — сказала мать. — Зачем тебе мои страдания? Почему ты не можешь просто отойти в сторонку и дать неизбежному произойти?

— Потому что так, — сказал Ли, — я ничему не научусь.

Он ожидал услышать новый вопрос, но вместо этого мать сказала:

— Да. Это верно. А чему ты хочешь научиться?

— Есть ли предел.

— Того, что я могу вынести? — спросила мать и тут же поправилась: — Нет, конечно же нет. Ты имеешь в виду предел своей собственной жестокости. — Она осела на подушки, и Ли с удивлением увидел на ее лице понимающую улыбку. — Ты не Ли. Ли на заборе. Если я снова увижу, как он ходит по этому забору, хорошая порка ему обеспечена. Я его предупреждала.

Мать глубоко вздохнула и прикрыла глаза. Ли уже думал, что она засыпает — такие быстрые переходы случались с ней нередко, — но тут она вновь заговорила. В ее тонком старушечьем голосе звучала задумчивость.

— Раз заказала по каталогу кофеварку для эспрессо. Хорошенькая игрушка. Уйма блестящей латуни. Через пару недель на моем пороге возникла коробка. Я вскрыла ее, и знаешь, что там было? Ничего, кроме упаковки. Восемьдесят девять долларов за пару листов пузырьковой упаковки и пенопласт. Видимо, на этом заводе кто-то не вовремя уснул.

Она долго, с удовольствием выдохнула.

— Зачем… зачем ты мне это рассказала? — спросил Ли.

— Потому что то же самое и с тобой, — сказала мать, снова открыв огромные сияющие глаза и чуть повернув голову, чтобы на него посмотреть. Ее улыбка стала шире, обнажив пожелтевшие остатки зубов, а потом она рассмеялась. — Ты должен потребовать деньги назад. Тебя нагло надули. Ты всего лишь упаковка. Ты просто красивая коробка, в которой нет ничего.

Она смеялась, задыхаясь. Хрипло и прерывисто.

— Перестань надо мной смеяться, — сказал Ли, что вызвало у матери новый приступ хохота, и она продолжала смеяться, пока Ли не дал ей двойную дозу морфия.

Затем он прошел на кухню и выпил дозу «Кровавой Мэри» с уймой перца; его рука, державшая стакан, дрожала, как в лихорадке. У Ли было сильное желание налить своей матери кружку обжигающе-горячей соленой воды и заставить ее выпить все до капельки. Утопить ее в этой кружке.

Однако он не стал этого делать, а оставил ее в покое; целую неделю он проявлял необычную заботливость — ни на секунду не выключал вентилятор, регулярно менял матери простыни, телевизор все время работал, на столике стояли свежие цветы. И особенно он следил за тем, чтобы давать ей морфий точно по расписанию — не хотелось, чтобы приходящая медсестра случайно попала на момент ее просветления и чтобы потом рассказывала, как обращается с матерью сын. Но все его тревоги были напрасны, мать никогда уже не пришла в сознание.

Ли помнил этот забор. Он почти не помнил о двух годах, прожитых ими в Западном Баксфорте, штат Мэн. Не помнил, в частности, почему они переехали сюда, в эту забытую богом дыру, маленький городок, где у его родителей не было никаких знакомых. Точно так же он не мог вспомнить, почему они вернулись в Гидеон. Но он прекрасно помнил забор и одичавшего кота, пришедшего из зарослей кукурузы, и ночь, когда он сам не дал луне упасть с неба.

Кот приходил на закате. Когда он второй или третий раз появился у них на заднем дворе и негромко замявкал, мать Ли вышла ему навстречу. Она вынесла банку сардин, поставила ее на землю и стала смотреть, как кот крадется все ближе и ближе. Кот накинулся на сардины, словно не ел много дней — может быть, так оно и было, — и стал поглощать серебристых рыбок, резко дергая головой. Затем он довольно замурчал и втиснулся между лодыжек Кэти Турно. Мурчание было вроде как проржавевшее, словно кот давно не бывал довольным и малость разучился.

Но когда мать Ли наклонилась почесать его за ухом, кот полоснул по ее руке когтями, оставив длинные глубокие царапины. Она закричала и пнула его ногой, и он убежал, перевернув по дороге консервную банку.

Мать целую неделю ходила с перевязанной рукой, а шрамы так и вообще остались до самой смерти. Когда кот пришел в следующий раз и начал мяукать, привлекая к себе внимание, она кинула в него сковородкой, и он исчез в рядах кукурузы. За их домом было с дюжину этих рядов, акры низкорослой паршивенькой кукурузы. Родители Ли ее не сажали и никак за ней не ухаживали. Они не были фермерами и не хотели заниматься даже садом. В августе мать Ли собрала часть кукурузы и попыталась сварить несколько початков, но никто не стал их есть. Кукуруза оказалась безвкусной и жесткой; отец Ли рассмеялся и сказал, что она только свиньям на корм. К октябрю все стебли высохли и почернели, многие из них поломались и почти упали. Ли они нравились, нравился их запах в холодном осеннем воздухе, нравилось пробираться по узкому промежутку между рядами и как сухо шуршат при этом листья. Много лет позже он все еще помнил, что любил их, хотя и не мог в точности вспомнить, как ощущалась эта любовь. Для взрослого Ли Турно пытаться вспомнить свою увлеченность кукурузой было почти то же самое, как оживлять воспоминания о хорошем обеде.

Где кот проводил остальной день, так и осталось неизвестным. Он не принадлежал соседям. Он не принадлежал никому. Мать сказала, что он бродячий; это слово звучало у нее как плевок, с тем же омерзением с каким она упоминала «Уинтерхаус», куда каждый вечер заходил ее муж, чтобы выпить стаканчик (или два, или три).

У кота буквально торчали ребра, черная шерсть на бедрах протерлась, местами обнажив непристойно розовую, покрытую струпьями кожу, а его огромные, поросшие шерстью яйца болтались на ходу между задними лапами. Левый глаз кота был зеленым, а правый — белым, что придавало ему полуслепой вид. Мать велела Ли, своему единственному сыну, держаться от этой твари как можно дальше, не гладить его ни при каких обстоятельствах и вообще ему не доверять.