Родник
Шрифт:
Прямо перед комнатой были устроены подпорки для глициний, а за ними виднелся бочажок над родником. Это я хорошо помнил. Еще я помнил, что отец велел мне что-то сделать, но что именно?…
До боли отчетливо вспомнилась мне прохладная сильная струя, бьющая меж замшелых, потемневших камней. Вот я, восьмилетний, смотрю, как разбегается рябь в бочаге…
Не помню, чтобы мать была со мной особенно ласкова. Почему-то запомнился день ее похорон. Собралось много народу, все вокруг разговаривали. Я развеселился и стал шуметь – отец отругал меня. Наверное, потому тот день так отпечатался в памяти.
Когда в дом пришла мачеха, я быстро к ней привык. Братья меня попрекали:
– Неужели ты забыл нашу бедную маму?
Мачехе не нравилось наше старое жилище, где все напоминало о прежней хозяйке, и по ее настоянию мы переехали в другой район. Новый дом, большой, просторный, стоял в самом центре городка.
Там, в нашем новом доме, отец и братья умерли от той же болезни, что и мать, – от туберкулеза легких. В те времена многие неправильно представляли себе туберкулез: считали, что можно заразиться, просто подышав воздухом в доме больного. Не все, правда, верили в это, но подобные сомнения доставляли и мне, и окружающим дополнительное беспокойство.
Сейчас, конечно, никто уже не верит в такую чепуху. Если сказать кому-нибудь, что туберкулезная инфекция передается по воздуху, человек только посмеется.
В начале года вторая жена Суэнага продала дом и уехала в свои родные края, в Мукодзима. Ребенка она взяла с собой.
– Хорошо все-таки, что у ребенка, пока он не вырастет, будет хоть какая-никакая мать… – говорила иногда Хироко, точно вспомнив вдруг что-то. Слова жены напоминали мне о моей мачехе. Она была на десять с лишним лет моложе отца, так что нас часто принимали на улице за брата и сестру. Своих детей у нее не было – может быть, потому она выглядела так моложаво.
Дожив холостяком до двадцати восьми лет, я женился на Хироко, а года полтора спустя мачеха повторно вышла замуж. Бывая в Кумамото, я каждый раз навещал ее.
Дом Суэнага купил биржевой маклер по фамилии Отани. Прежде чем оформить покупку, он наверняка наводил справки и знал о безвременной смерти первой жены Суэнага и самого хозяина дома. Знал ли он о соседях, умиравших в последнее время один за другим? Даже если и знал, вполне возможно, что за годы войны у него выработалось спокойное отношение к смерти, как, впрочем, и у других обитателей нашего квартала.
У Отани было трое детей, все мальчики. Самый старший уже учился в университете. Ребята играли в мяч, боролись. Из сада у них вечно доносился звонкий смех. Шуму было ничуть не меньше, чем от номеров Суда.
– Интересно, что они будут делать с противовоздушной щелью? Такой бункер и сломать-то непросто, – говорила Хироко.
– М-да, а ведь за всю войну никто из соседей не погиб, никто не пострадал от бомбежек…
Беседуя с женой, я вспоминал родник, мелкие волны, расходившиеся кругами в бочажке. И казалось, перед моими глазами расходятся волны смерти – от дома Токита к дому Суэнага. Мне стало страшно: уж не потому ли возник в моем сознании образ родника?
Конечно, смерть не обязательно должна была прийти за нами, если бы мы остались жить в этом месте. /Может быть, ничего плохого и не случилось бы, но меня постоянно преследовало странное чувство обреченности. Внутренний голос подсказывал мне, что нужно уехать.
Я не знал, как объяснить все Хироко, как заставить ее понять. Придумал что-то насчет шумного соседства и заявил, что необходимо переезжать как можно быстрее. Я не был уверен, что мне удастся, преодолев все трудности, найти новое жилье, но внутренний голос твердил: «Кто ищет, тот найдет!»