Чтение онлайн

— Да. Как в танке! Пока всё отлично.

— Вот! Чтобы и дальше у вашего ребёнка всё было отлично, я и выполняю амниотомию, Юля. Теперь всё понятно? Понятно, что вы индивидуальны, что бы там ни писали в Интернете?

— Всё равно, я так и знала, что в родильном доме мне вскроют плодный пузырь! — Юля заплакала.

— Маргарита Андреевна, помогите женщине встать с кресла, объясните ей, что схватки могут усилиться, и расскажите её мужу, почему мы вскрыли плодный пузырь, — вздохнула Татьяна Георгиевна.

— Хорошо!

На Марго можно было положиться.

Татьяна Георгиевна пошла к себе в кабинет. Некоторое время заполняла статистические талоны. Затем прошлась по двум этажам отделения. Если уж где-то и был её дом — то здесь. О чём-то поболтала с беременными. Выслушала жалобы родильниц. Поднялась на пятый этаж, отчитала курящего с анестезистками Михаила Вениаминовича… Нет, пора уже Семёну Ильичу что-то сделать с этим… «мясником»! Совсем от рук отбился. Устроил ей, заведующей, истерику! Он-де имеет право роды принимать, чего он просто так на дежурстве болтается?! Так принимай! Сиди в родзале! Истории родов не заполнены, обход не сделан. «Я обошёл ответственных!» Ответственных он обошёл! Разумеется, без неё отделение не развалится… Она развалится без отделения. Себе-то можно признаться? Хоть себе-то можно не лгать?! Как бы хотелось сейчас рвануть на какие-нибудь беззаботные острова, залечь на пляже с книгой. Купаться, загорать, пить-есть-спать и ни о чём не думать… Но такое счастье подвалит не скоро. Только когда родильный дом закроют на помывку. Не может она всё это оставить. И не из-за любви к отдельным конкретным Анечкам, Юлям и иже с ними. Уже давно она перестала воспринимать отдельных женщин — только отдельные клинические ситуации. Как можно, не любя каждую конкретную деталь, любить своё дело?.. Наверное, только так и можно.

— Татьянгеорна! Маргарита Андреевна к телефону! — запыхавшаяся санитарка вбежала в буфет, где только-только присела заведующая, вспомнив, что сегодня ещё не ела. Такой овсянки, как здесь, ни на одних островах не разыщешь!

— Иду!

— Тань, спускайся срочно, — тихо, но значительно прожужжала в телефонную трубку Марго. — Что-то кровит эта Юля. И сердцебиение плода уже того… Приглушенное. С эпизодами тахикардии и аритмии.

— Звони, пусть разворачивают операционную…

— Приметы — это догма! — загрохотал неунывающий Аркадий Петрович. — Кровотечением начали понедельник — значит, до воскресного вечера лить будет!

— Чего довольный такой? — мрачно буркнула Татьяна Георгиевна.

— А что мне, плакать?! Хороший мужик Степан Михайлович — спонсор моего безумного дежурства! Ладно, пошёл я эпидуралку налаживать.

— Марго, разыщи Михаила Вениаминовича, пусть кровь закажет и тут, в родзале, неотлучно сидит. Только к Анечке его не подпускайте! — обратилась она уже ко всей смене.

Через час все были счастливы. Кроме Михаила Вениаминовича. Он не хотел заказывать кровь. Он хотел ассистировать. И не из любви к искусству, а потому что такие типажи, как Михаил Вениаминович, первое, чему научаются, так это важно сообщать таким, как Михаил Степанович, что без их помощи хирург бы не справился. Важная морда, толстые румяные щёки и какая-то врождённая непробиваемая наглость. Как Татьяна Георгиевна это всё ненавидела! А тут как раз в родзал зашёл молодой человек:

— Здравствуйте! Я врач-интерн! Я в физиологии дежурю, но там тихо, как в склепе. Мне сказали, у вас тут операция! Можно я третьим?

— Почему третьим? Будете вторым.

— Ах, как жаль, что с вами, Татьяна Георгиевна, мне не довелось быть первым!

Даже у акушерок и санитарок от такого пассажа челюсти отвисли. А Маргарита Андреевна схватилась за голову, ожидая бурной отповеди и отлучения наглеца от обсервационного родзала. Но Татьяна Георгиевна, взглянув на интерна, улыбнулась и сказала:

— Когда у меня был первый, вас, юноша, ещё и в проекте не было.

— Неправда! Вы моложе меня всего на некоторое не такое уж и значительное количество лет, а Галкин Пугачёву…

— Идите мойтесь, юноша!

— Меня зовут Александр Вячеславович!

— Идите мойтесь, Александр Вячеславович! В операционной-то хоть были?

— Обижаете, Татьяна Георгиевна! — весело зыркнул ярко-синими глазами интерн.

— Александр Вячеславович! Язык поломаешь! — прокомментировала старшая акушерка обсервационного отделения.

— Так он же без костей! Не поломается!

В операционной молодой человек был сосредоточен и сноровист. Знал, где, что и как лежит. Умело обращался с кранами-халатами. Без дела в рану не лез, работать не мешал.

— Вы работали? — спросила его после операции Татьяна Георгиевна.

— До академии. И во время. Фельдшером.

— Молодец. Вы мне нравитесь.

— Вы мне тоже! — не заржавело за нахалом.

Татьяна Георгиевна продиктовала ему диагноз и протокол операции.

— Запишите в журнал операционных протоколов. И сидите при ней, наблюдайте.

— Знаю, знаю! Третий период родов при плацентарной патологии…

— Вот и хорошо, что знаете.

Кряжистый Степан Михайлович был смене благодарен.

— Наверное, за то, что прооперировали! — засмеялась оставшаяся на ночь в роддоме Маргарита Андреевна. — Она такая противная, эта Юлька, просто жуть. Всего его изъела. Если мужика есть — он с ума сходит. Она ему на каждый пук всю беременность жаловалась. А в предродовой вообще чуть не до инфаркта довела. Так-то он нормальный. Да и вообще, такие бабы, как эта Юля, на голом месте в кесарево влетают. Так что ей сам бог велел, с её плацентой. Как раньше-то не закровила? Тьфу-тьфу-тьфу, вовремя…

— Марго! Чтобы больше мне никогда таких блатных клиентов! — в сотый раз строго сказала Татьяна Георгиевна.

— Тань, больше никогда! — в сотый же раз, честно глядя старой подруге в глаза, пообещала Маргарита Андреевна.

До утра Татьяна Георгиевна сидела в родильном зале. У Анечки началась вторичная слабость родовой деятельности. В восемь утра она, наконец, родила славную, хотя и крохотную девочку. Молоденький папаша был так счастлив, что свалился в обморок, и санитарка приёмного отпаивала его горячим крепким сладким чаем. Как только он пришёл в себя — сразу куда-то унёсся. Вернулся с огромным ворохом тюльпанов и раздавал цветы акушеркам, санитаркам и даже Татьяне Георгиевне досталось. Это было очень трогательно.