Чтение онлайн

– Вам горе? Как можно? Ведь вам от рождения честь и богатство.

У Л ун глянул в зеркало. В нем отражался страдальческий лик старшей барышни. Как необычно.

– Все беды для нас, – поразмыслив, продолжил У Л ун. – Это Небо блюдет равновесие: вслед за счастливым род ится несчастный. Вот мы, получается, с барышней пара.

– Какая мы пара? – мгновенно сменив выраженье лица, Чжи Юнь выдала едкий смешок, ткнув У Л ун’у под нос указательным пальцем. – Я пара тебе, говоришь? Я от смеха помру!

У Л ун покраснел:

– Я про то, что несчастье со счастием пара. А мне моя доля понятна.

Как только Чжи Юнь позвала его в лавку, на зов прибежала Ци Юнь, заступив им дорогу у самых ворот:

– Головой захворала, с мужланом по улице шастать? Ему же работать пора.

– Псина добрая путь не заступит, – Чжи Юнь оттолкнула сестру. – Ты чего на дороге торчишь? И к мужлану ревнуешь? Гляжу, он босой, так пойду ему туфли куплю.

– Да ты просто сама доброта! – ухмыльнулась Ци Юнь. – Взяла деньги с прилавка, давай благодельничать. И как самой не противно?

– Всё вздор! – Чжи Юнь выгнула тонкие брови. – Все деньги, какие ни есть, мне почтенный пожаловал. Трачу на что пожелаю, тебе дела нет!

Обернувшись к У Л ун’у, Чжи Юнь продолжала кричать:

– Чего встал!? А ну топай со мной!! Наплевать на неё, на кислятину.

Тот, привалившись к стене, утомленно внимал их бессмысленной распре. В душе он слегка ненавидел обеих сестер. Эка невидаль – туфли. Не купят, и ладно. Меня-то зачем в эту склоку втянули?

– Вы там не шумите, – на крик вышел сдвинувший брови хозяин. – Соседи услышат, и впрямь превеликое дело, решат. Ну-ка выпусти их, это я её туфли купить надоумил. А ты попрочнее товар выбирай. Человек он рабочий, из кожи ему не годятся.

У Л ун обратил свою злость на хозяина. Держит нос п оветру, старый пройдоха. Чего ж не сандальи велел ей купить? Из соломы сандальи, куда уж дешевле. У Л ун уже понял, его здесь на деле никто не жалеет. Сочувствие и доброта словно лужи на улице после дождя. Мелкие, будто бесплотные, тают они при любом дуновении ветра, под первыми солнца лучами. Плевать, что мне купят: меня не купить, коль никто человеком меня не считает.

Ненависть словно чугунная гиря. Сколько ни три её, сколько ни смазывай, гиря останется гирей, что давит на самое сердце.

Зимними днями У Л ун щеголял в парусиновых туфлях на вате, подобранных в лавке Чжи Юнь. Зимою на улице Каменщиков обдирает лицо лютый северный ветер. В расщелинах старой брусчатки вода по ночам превращаются в лед. Но хуже всего ранним утром, когда ледяная промозглая стынь пробирает до самых костей. У Л ун’а страшила зима, но еще до рассвета он должен был, сбросив своё одеяло, плестись к перекрестку за хлебом, лепешками и молоком для хозяйской семьи. На глазах поднимавшихся рано хозяек – с дрожащим в ознобе лицом он бесцельно слонялся по рынку с нагруженной снедью корзиной. У Л ун укрывал от прохожих глаза, но внимательный взгляд смог прочесть бы в них ненависть и нетерпенье.

Хозяин любил коротать вечера в бане Чистых Ключей, где обычно спасались от стужи владельцы лавчонок, лабазов, лотков со всей улицы Каменщиков. Временами с ним в баню ходил и У Л ун, дабы было кому колотить по хозяйским ногам и тереть искривленную спину. Такие походы ему были в радость: теплый дух бани, раздетые люди – голый средь голых с такими же еле прикрытыми маревом членами. Здесь среди пара и плеска воды У Л ун избавлялся от тяжести в сердце. Я такой же как все, думал он, натирая пропитанной маслом мочалкой хозяйскую спину. Мы все одинаковы. Так почему только я тебя тру, ты меня никогда? Ведь таких же размеров елда и такое же грязное тело. Но именно я должен старую рухлядь тереть и тереть. Почему?

Как-то раз у купальни У Л ун натолкнулся на голых громил из Портовой Братвы. Они с криком сигали в горячую воду, потешно тряся животами. Он только подумал, что влажное марево сможет укрыть его от их задиристых глаз, как хозяин позвал Крепыша:

– Пусть работничек мой вашу спинку потрёт!

Потирая рукой волосатый пупок, тот прищурившись вперил в У Л ун’а глаза:

– Ну, валяй. Если плохо натрешь, то пощады не жди. Если славно, монета с меня.

– Я натру вас, – У Л ун отвел взгляд от дородного белого тела. – Но только не надо так грозно смотреть. Я не враг вам.

– А кто тебя знает, – Крепыш кряхтя вылез из теплой воды. – Я от Неба с людьми тяжело обхожусь. Ну а враг или нет, мне плевать. Если глаз не ласкаю, братва мигом бельма подлечит.

До отвращения бледная плоть с полноватым, мясистым, на бабий манер оттопыренным задом и смрадной дырой в окружении черных волос развалилась на лавке. У Л ун сбрызнул тело водой и стал что было сил растирать руки, плечи, бока, натыкаясь на хлопкоподобное сало под дряблой, покрытою сетью синюшных сосудиков кожей. У Л ун’а пекло изнутри, подмывало просунуть ладонь под объемистый зад, обхватить два яичка, как следует сжать – с сучьим выродком кончено. Он вспоминал, как в селении Кленов и Ив забивали скотину. Вот так Крепыша. Это просто: взять нож и, всадив его в самое мягкое место, содрать человечию шкуру. От этих раздумий ладони его начинали дрожать, и во влажных глазницах мерцали счастливые искры.

Под порывами ветра над входом в лабаз трепетало полотнище вывески. Выйдя из кузни, У Л ун поглядел на холодный закат и, дубася рукою по ст енам, направился в залу. Хозяин подсчитывал деньги за стойкой. Увидев втянувшего голову в плечи У Л ун’а, владелец лабаза привстал.

– Там… напротив… кузнец... – задыхался У Л ун с лихорадочным блеском в глазах, – в одночасье скончался.

– Наслышан я. Тиф, не иначе. Не трись там без дела. Заразу к нам в дом занесешь.

– У них некому молот держать. В этом деле без силы никак. Вот меня зазывают.

Хозяин, захлопнув вместительный ящик с деньг ами, подн ял на У Лун’а глаза:

– От корыта к корыту скакать научился? – в словах старика засквозила насмешка. – И кто надоумил?

– Они говорят, пять монет серебром каждый месяц. С кормежкою, – невозмутимо ответил У Л ун.

Его пальцы, хрустя сочлененьями, мяли подкладку засаленной куртки:

– Я не дурак, ухожу.