Чтение онлайн

Не знаю, что меня подтолкнуло, но я отправился к Лизе Нарышкиной. После того как мы расстались, наши отношения приобрели новое качество, в них появилась та прочность, какой раньше, странное дело, не было; она – по моей просьбе – позвонила Кашляеву, чтобы тот зашел с материалом: «Десять минут я тебе обещаю, – улыбнулась она мне, – он не вырвется, я его задержу».

…В кабинете Кашляева на столе лежал плоский «дипломат» с номерным кодом-защелкой. Я попробовал открыть ее – не поддалась, заперто. В редакции запирать «дипломат»? Да еще на код? Зачем? Я достал из кармана перочинный нож, чуть нажал на винт, прокатал цифры, услышал легкий щелчок, открыл крышку и увидел свой блокнот. Секунду я раздумывал, потом позвонил Лизавете и попросил задержать «пациента» еще на десять минут.

– Ладно, – ответила она, – сделаю.

Я сбегал к себе, взял камеру, заряженную пленкой «400» – хоть в темноте снимай, – перещелкал свой блокнот, проглядел его еще раз, чтобы навсегда вбилось в память, захлопнул крышку «дипломата» моего босса и поставил прежние цифры.

Вернувшись в свой закуток, я набрал телефон Гиви Квициния; он работал в седьмой юридической консультации, вел дела, связанные с защитой бандитов и щипачей.

– Старик, ты мне нужен, – сказал я. – Сейчас. Немедленно. В редакции.

– Что-нибудь случилось?

– Да.

– Но ты был трезвым?

– Старик, я продал мотоцикл, все страшнее, чем ты думаешь.

…Перед началом летучки Кашляев заглянул ко мне:

– Слушай, может, ты выправишь письма строителей – я в запарке, а на летучку нельзя не идти…

– У меня блокнот пропал, – сказал я, не глядя на него: в такие моменты человека можно и не наблюдать, ты его кожей чувствуешь…

Кашляев спокойно ответил:

– Возьми у меня.

– Что?!

– У меня их в столе полно…

– Ты не понял: пропал блокнот со всеми материалами по делу Горенкова.

– Да ладно тебе, – он махнул рукой. – Разбери ворох гранок, что валяется на столе, кому он нужен…

– Я перебрал все, – ответил я. – Все, понимаешь? А без этого блокнота мой материал горит синим огнем. Там имена, цифры, факты.

Кашляев присел на подоконник (отчего-то он очень любит это место, часто устраивается возле открытого окна, страшно смотреть – откинется назад, и все), потер виски тонкими пальцами с коротко обгрызанными ногтями, сосредоточенно о чем-то задумался, а потом сказал:

– Главное – сохраняй спокойствие. В крайнем случае я выбью тебе повторную командировку в Загряжск…

– Крайний случай имеет место быть прямо сейчас, – ответил я. – Или материал будет, или на нем надо ставить точку. По моей вине. Из-за паршивого разгильдяйства. Оправдания себе я не вижу…

Кашляев сорвался с подоконника, бросил на ходу, чтобы я ждал его, «иду к главному»; вернулся через двадцать минут всклокоченный, бледный:

– Мы, отдел, скинемся! Ты сможешь полететь в Загряжск! Я первым дам тебе четвертак.

Он сказал это с неподдельной искренностью, глядя мне в глаза – само товарищество и честность, – и в этот именно миг мне стало так страшно, как никогда в жизни не было.

С Варравиным он подружился при весьма трагических обстоятельствах: пришла анонимка, а время было такое, что этот фольклор высоко ценился и был весьма лакомым; анонимщик писал, что следователь районного управления внутренних дел Квициния помогает своим единокровцам в «кепи-аэродромах» налаживать подпольные связи с рыночными перекупщиками фруктов.

Еще до начала разбирательства (анонимочка была разослана в пять адресов – Управление кадров милиции, горком партии, редакции, все как полагается) Гиви Квициния от работы в отделе отстранили. Он не мог взять в толк: «За что?! Ведь все знают, что я никогда никого не патронировал, торговцев бежал как огня, занимался бандитами, как не стыдно верить заведомой клевете?» Его не уволили из органов милиции, нет, просто не допускали до работы, жалованье платили исправно, здоровались сдержанно, когда входил в комнату, коллеги моментально прекращали деловые разговоры по телефону и закрывали папки с документами.

Так продолжалось неделю; появилась первая седина – в тридцать три года рановато, отец стал седеть в сорок пять; пришел к начальнику районного управления:

– Товарищ полковник, как долго может продолжаться проверка? Отчего меня ни разу не вызвали на собеседование? То был на Доске почета, а теперь – лишился доверия, разве так можно? Неужели вера в донос выше духа товарищества?

– Выбирайте выражения, – сухо ответил полковник. – Трудящиеся имеют право сигнализировать куда угодно, подписываясь или не подписываясь, – это их право. А наш долг во всем разобраться.

– Может быть, мне подать рапорт об увольнении?

– Вы что, запугивать меня вздумали?! Неволить не станем! Сигнал трудящегося дороже амбиций сотрудника!

…Когда Варравин – по указанию редколлегии – приехал в управление, никто толком ему ничего не рассказал, ответы были уклончивые, мол, разбираемся, не торопите события, да и потом, мы не обязаны отчитываться перед прессой, органы на то и существуют, чтобы находить правду и стоять на страже закона, разберемся – поставим в известность.

Квициния рухнул; купил коньяку, крепко выпил, написал рапорт об увольнении; на работу ходить перестал; его сосед по комнате Саша Ярмилов, молоденький лейтенант, негромко посоветовал Варравину:

– Поглядите дело Уфимцева, его вел Квициния в позапрошлом году, гад высшей марки, слог анонимки похож на его, пусть сличат почерки. Он, я помню, говорил Гиви, что, мол, «кепи-аэродромы» и в Москву пробрались, нация жуликов, у них деньги на кустарниках растут, поработали б, мол, как мы… А Гиви ему ответил, что грузинский марганец, чай, виноград, Черноморское побережье и автомобилестроение вносят вполне весомый вклад в бюджет Родины, нахлебником себя считать не может, отнюдь… «Кепи-аэродром» мне тогда врезался в память, вот в чем дело…

Конец ознакомительного фрагмента.