Чтение онлайн

— Ты сейчас счастлива? — спрашиваю я Марианне в шесть утра, когда сквозь щель между шторами к нам проникает первый луч света.

— Да, — уверяет она меня. Бледная кожа, белые губы. Ни одно лицо не было мне так дорого. — Ты такой добрый, мальчик мой. Твоя любовь как будто возвращает мне молодость.

Мы завтракаем у себя в номере в десять утра. Марианне трогательно тревожится за меня, и я признаюсь, что чувствую похмелье. У меня встреча с Бруно Сейдльхофером в Hochschule f"ur Musik und darstellende Kunst ровно в полдень. Я должен играть ему сонату Бетховена. А на другой день — другую часть своего дебютного концерта. И, наконец, я сыграю всю программу целиком для него и еще трех педагогов из этой школы. Так решила Сельма Люнге. Она хочет, чтобы я познакомился с австрийским образом мысли. За час до того, как мы с ней расстались, она напомнила мне, что я приближаюсь к ученической среде Марты Аргерич. Там училась и она, и Нельсон Фрейре. Там учился Пауль Баруда-Шкода. Там учился Фридрих Гульда.

Сейдльхофер — место сбора, верховный судья.

— Ты нервничаешь? — испуганно спрашивает Марианне. Она сидит в халате, пьет сок и ест круассаны с вареньем. Сколько она всего изучила, чего я не знаю, думаю я.

— Нет. Ты — самое лучшее лекарство от нервов.

— Тогда, как только ты вернешься после первого занятия, я тут же продолжу курс твоего лечения, — обещает она.

— А что ты будешь делать, пока я буду у Сейдльхофера? — спрашиваю я, чувствуя колики в животе.

— Куплю платье к нашей свадьбе. Тебя беспокоило, что я взяла с собой такой маленький чемодан, зато я вернусь с чемоданом, который будет значительно больше. Тебе еще предстоит кое-что узнать о дамах, мальчик мой. И мой тяжкий жребий открыть это тебе.

Она выглядит беспечной. И ее ни капли не беспокоит, что мне вот-вот предстоит играть перед величайшим в мире педагогом.

— Ты с этим прекрасно справишься, — говорит она и многозначительно кивает.

— Не сомневаюсь.

На этот раз я без страха оставляю ее в номере. Ведь она сказала мне, чем займется. Пойдет по магазинам. Обувь, одежда, подвенечное платье. Она на подъеме. Всю ночь мы занимались любовью. Сегодня ей ничто не повредит.

Я иду в Hochschule f"ur Musik. Прошло много лет, а я все еще помню вялость во всем теле, пустоту в голове и легкое чувство безграничности. Я еще никогда не занимался любовью с женщиной целую ночь. А теперь вот иду по центральной улице Вены, у меня немного кружится голова, и вместе с тем я чувствую себя сильным. Под мышкой у меня ноты. Я встречусь с профессором Сейдльхофером, и он даст мне важные указания.

Я вхожу в здание, где пахнет кремом для обуви и моющими средствами, где в стеклянной кабинке сидит охранник, где высокие окна. Показываю письмо, которым меня снабдила Сельма Люнге. Охранник кивает, встает и гремит ключами. Выходит и ведет меня по коридору. Я вижу высокие двери и слышу тихую музыку. Играют во всех классах. Слева — Шопен. Справа — Бетховен. Дальше, опять слева, — Шуберт. Справа — Равель, и все в таком же духе. Молодые студенты со всего мира торопливо спешат по коридору к своим профессорам или в классы для занятий. Охранник останавливается перед одной из самых высоких дверей и стучит.

— Да? — отвечают из-за двери.

Охранник открывает дверь и впускает меня в класс.

Большая комната, в середине на красном ковре огромный «Бёзендорфер». Несколько нотных штативов. Бруно Сейдльхофер ждет меня, сидя на стуле. Неужели я опоздал? — в панике думаю я. Но профессор не сердит и не раздражен. Он работает над какой-то рукописью. Смотрит на меня поверх очков. Его возраст сразу заметен. Он немолод. Но приветствует меня дружеским добрым взглядом. Несмотря на его непререкаемый авторитет, в нем есть что-то даже веселое. Может быть, он любит выпить вечером кружечку пива. Может, пьет «Грюнер Вельтлинер» во время ланча.

— Аксель Виндинг, — говорю я и кланяюсь.

Он кивает, почти весело.

— Виндинг, — повторяет он. — Also Wind. F"ohn. Oder kaltes Wind? [13]

— Ни то, ни другое, — с улыбкой отвечаю я.

— Хорошо, — говорит он. — Хотя фён в основном дует в Альпах, сейчас он дует как раз в Вене. Вы его чувствуете, молодой человек? Дело в том, что, когда дует этот ветер, люди сходят с ума, они без удержу любят друг друга или убивают друг друга ножами для мяса.

Я вспоминаю нашу с Марианне ночь. Потом думаю о возможных последствиях того, что он мне сказал, и чувствую, как во мне поднимает голову тревога.

Он это видит. Пытается меня успокоить.

— Не принимайте все буквально, молодой человек. Вена есть Вена. И город, и люди не позволяют какому-то теплому ветру распоряжаться собой. Я знаю, что вам предстоит серьезное испытание. Вы — большой талант. Это я понял из письма, полученного от моей любимой коллеги Сельмы Люнге. Как она поживает?

— Хорошо, — отвечаю я. — Но мы все сожалеем, что она больше не выступает.

— Да. — Он задумчиво кивает. — У нее было совершенно особое дарование. Я, вообще-то, не понимаю, что произошло, почему она перестала выступать. Любовь — опасная вещь. От нее можно получить острое помешательство.

Итак, я играю для профессора Бруно Сейдльхофера. Играю Бетховена на ненастроенном «Бёзендорфере», причем играю с такой смелостью, о какой уже никогда потом не мог и мечтать. Все объясняется тем, как мы с Марианне провели ночь. Что-то произошло. Что-то очень серьезное. И счастье, вопреки чему-то. Все, к чему Бетховен стремился в своей музыке.

Никто из нас не тянет время. Передо мной стоят ноты. Хенле-уртекст. Но я играю наизусть.

Между частями профессор не комментирует мою игру. Только говорит, откинувшись на спинку стула:

— Продолжайте, молодой человек.

Я продолжаю. Играю все части. Чувствую удивительную сосредоточенность. Думаю, что исполняю какой-то пункт соглашения, заключенного между мною и Сельмой Люнге. Но замечаю, что в сильных, с ускоренным темпом частях у меня в руках нет той силы или гибкости, какой мне хотелось бы.