Чтение онлайн

Фенелон умел покорять умы и сердца. Его большой друг, мадам Гийо, которая открыла новую дорогу в рай, произвела сенсацию среди герцогинь. Можно было забыть о строгом выполнении долга, о необходимости держать в узде плотские желания, об ограничениях, благодаря которым невежды полагали сохранить свое здоровье. Это здоровье перестало интересовать чистые души. Оно было нужно им лишь для того, чтобы забываться в восторгах любви. Филиппу очень нравилось это учение, и он безуспешно пытался склонить на свою сторону Мадам.

Людовику XIV все это казалось «бесовским порождением». И в одно прекрасное утро он, дав волю своему гневу, отправил мадам Гийо в Бастилию, а Фенелона выслал из Камбре. Лишившись своего вдохновителя, «партия святых» оказалась совсем беспомощной, и Филипп тщеславно позволил себе встать в политическую оппозицию, по крайней мере, он продолжал поддерживать постоянную связь с Фенелоном.

Начиная с этого момента он решает сочетать свои удовольствия и свою месть. Несмотря на рождение второй дочери, мадемуазель Шартрской, отношения Филиппа с женой становятся крайне напряженными. Дабы унизить Людовика XIV и его любимую дочь, герцог Шартрский отказывается от соблюдения каких бы то ни было приличий, и ухаживание за дамами сменяется откровенными дебошами. Небольшие застолья в Пале-Рояль превратились в настоящие оргии, особенно шумные потому, что Филипп плохо переносил вино, а слухи о его развратных выходках и беспутстве заставляли мадам де Ментенон подпрыгивать в ее глубоком кресле пунцового цвета.

За столом, накрытым на двадцать персон, герцог Шартрский и несколько дворян, перед которыми были закрыты двери салонов, шумно и не стесняясь в выражениях, поносили религию, придворный этикет, незаконнорожденных детей, министров и отцов-иезуитов; а на коленях у них сидели пышнотелые красотки, залпом осушая бокал за бокалом, и царило сомнительное веселье.

Трудно понять, почему столь велико было возмущение этими достаточно наивными сборищами в те времена, когда, несмотря на примерный образ жизни короля, распущенность нравов достигла, казалось, предела. Месье или герцог Вандомский могли открыто приставать на улице к красивым мальчикам, принц Конти не скрывал связи с герцогиней Шартрской, герцоги Конде предавались самым странным излишествам — но только герцог Шартрский, к своей великой радости, играл роль Сарданапала [10] . Без сомнения, этим он был обязан своему «свободомыслию» или, другими словами, своему неверию больше, чем своей репутации фавна.

«Мой сын, — писала Мадам, — в глазах женщин настоящий безумец». В страсти Филиппа не было ничего сентиментального либо поэтического. Он искал зрелых разбитных женщин, грубых, жадных до вина не меньше, чем до ласк. Мадам, которой не было никакого дела до горя невестки, выходила из себя из-за вульгарного поведения сына.

«Подумаешь! — отвечал молодой человек. — Ночью все кошки серы».

Тем не менее он не забывал и о своих супружеских обязанностях, исправно посещая спальню герцогини. Франсуаза-Мария никогда ни в чем его не упрекнула, никогда ничем не выказала своего гнева или печали, отчего молодой человек достаточно быстро сделал вывод о безразличии своей жены и затаил на нее обиду. Если бы хромой бес [11] Лесажа заглянул под крышу Пале-Рояль, он бы не без удовольствия увидел, как переплелись тела этих двух противников, которым суждено иметь восьмерых детей.

По счастью, природа одарила Филиппа слишком высокой душой и слишком пытливым умом, чтобы он мог удовлетвориться легкими развлечениями. Он снова с головой ушел в науки и вскоре подтвердил свою одаренность, доказав, что ему равно легко даются химия, музыка, философия и живопись, и в каждой из этих областей быстро перестал быть дилетантом. Он писал картины на мифологические сюжеты для своих родственников из Ганновера, для салона в Пале-Рояль он нарисовал Язона и Медею, для будуара своей жены — Дафниса и Хлою. Парки Версаля, Марли, Фонтенбло вдохновляли его на другие полотна. Он осмеливался сочинять (и довольно неплохо) оперы, самая известная из которых была сыграна в присутствии короля.

За эту любовь к искусствам Филипп был полупрощен, и при дворе стали смотреть сквозь пальцы на его похождения. Но его занятия наукой, лаборатория, где он помогал Гумберту ставить опыты, шокировали всех. Там Филипп изготовлял терпкие духи, которыми он весь пропитался — к ужасу короля, не терпевшего сильных запахов.

Он много читал и знал все достойные внимания произведения, появившиеся не только во Франции, но и в других странах. Изумленная Мадам слушала, как ее Филипп рассуждал о теориях Лейбница. Терпеливо, безо всякого превосходства, он говорил с ней как с равной, при этом поражая и людей сведущих. Мадам считала, что добрые феи еще в колыбели богато одарили ее сына. Но потом появилась злая фея, которая сделала все эти дары бесполезными.

Мария-Луиза Лабюсьер де Сери, фрейлина Мадам, была красивой, пикантной, бойкой девушкой, достаточно строптивой и капризной. Ухаживавший за ней герцог Шартрский натолкнулся на неожиданное сопротивление и вдруг понял, что это милое существо воплощает для него всю полноту счастья.

Какое блаженство — после низменных забав найти наконец радость и покой в любви! Несколько месяцев этот опустившийся прожигатель жизни наслаждается идиллией, открыв для себя радости первой любви. Он даже слагает стихи.

Проходит лето, наступает осень с ее нежной меланхолией и золотистой гаммой, затем зима, когда языки пламени в каминах полны причудливых видений. И только когда вновь зацвели розы, неприступная мадемуазель де Сери пала.

Филипп, совершенно не приспособленный к счастью украдкой, заставил свою любовницу оставить двор и переехать в прекрасный дом на улице Бон-Анфан, где с этих пор он принимал своих самых близких друзей. Красавица теперь не часто посещала Пале-Рояль, но в руках ее было немало власти. Ни Месье, ни Мадам не протестовали.

Мадемуазель де Сери была обаятельной, женственной и беспринципной, другими словами, обладала всем тем, чем судьба столь жестоко обделила герцогиню Шартрскую. Она умела составить компанию Филиппу в часы радости и в трудные минуты; могла с бокалом в руке позволить себе вольные шутки со своим возлюбленным, но могла и деликатно развеять его уныние. Филипп ее обожал, и в течение десяти лет у нее не было соперниц.

Этой трогательной страстью закончились все безрассудства, которые настроили потомков против Филиппа. Загадка истории! Почему галантность Франциска I, веселое распутство Генриха IV считаются, когда речь идет о будущем регенте, низменными пороками?

Природная пылкость темперамента, окружавшие его дурные примеры, повседневные искушения, вынужденная праздность — все толкало Филиппа к удовольствиям, от которых отказался бы мало кто из людей его возраста и его положения. Позднее обида заставит его играть роль Тартюфа-дебошира, роль, которая ему совсем не шла, что он и доказал. На самом деле, желая ранить короля, он поражал самого себя. Сомнительная репутация, которую он приобрел, не раз увлекала за собой на край пропасти.

Возможно, его противники были бы к Филиппу не столь суровы, если бы с самого начала он выбирал себе возлюбленных среди придворных дам. Но связываться с простонародьем, с актрисами, общаться с людьми, которых не принимают в домах герцогинь! Благонамеренные друзья винили в этом его «злого гения», Дюбуа. Они только презрительно улыбались, если им пытались доказать, что бывший воспитатель Филиппа делал все, чтобы помешать ему окончательно увязнуть в разврате, каждый день оживляя в душе герцога Шартрского достойные чувства. Разве можно было поверить в такое, если речь шла о сыне аптекаря?