Разбег
Шрифт:
— Ба, да это же детская свистулька, ей-богу! — восхитился Чепурной. — Напрасно, Лилечка, вы обиделись на Иргизова за его шутку. Тут я вижу прямой намек. В следующий раз он принесет детскую колыбельку, и все встанет на свое место!
Все рассмеялись. Лилия Аркадьевна тоже. Лишь Вера Сергеевна не нашла в реплике Чепурного ничего забавного.
— Что вы такое говорите! — сказала она Чепурному. — О какой колыбельке может быть речь, когда у моей дочери жених в Москве!
— Как?! — изумилась Тамара Яновна.
— Ну, Лилия Аркадьевна, вы оказывается скрытный человек, — огорчился Чепурной.
Иргизов вообще растерялся: покраснел от смущения и закашлялся. И до слез смутилась Лилия Аркадьевна.
— Маман! — воскликнула она, притопнув. — О чем ты говоришь? О каком женихе ты говоришь? Во-первых, это был просто воздыхатель, а во-вторых, это было так давно!
— Прости, Лилечка, у меня нечаянно вырвалось, — мать умоляющим взглядом посмотрела на дочь, но увидев, как та от обиды и досады поджала губы, вышла из-за стола.
— О господи! — воскликнула Тамара Яновна. — Я не вижу причин отчаиваться. Мало ли что было раньше!
Чепурной, по старшинству, предложил произнести тост Ратху. Тот сказал несколько лестных слов молодой хозяйке — все выпили шампанского. Затем пожелала долгих лет жизни и самого яркого счастья Тамара Яновна. Натянутость, возникшая от неудачного иргизовского подарка и шутки Чепурного, тут же исчезла. Вера Сергеевна завела граммофон: полились звуки «Амурских волн». Чепурной подхватил Лилию Аркадьевну и начал кружиться с ней, подмаргивая гостям и беспрестанно что-то нашептывая на ухо партнерше. Иргизов, так и не сумев обрести равновесие, вышел на балкон и там закурил.
«Черт возьми, значит, все-таки есть у нее кавалер… Жених… Где-то в Москве. А я-то думал она шутит, поддразнивает меня. Ну и лопух же! Все — баста. Довольно с меня ухаживаний».
Из комнаты на балкон доносились звуки граммофона, восклицания и смех. Иргизову вдруг сделалось не по себе от того, что он демонстрирует свою обиду. «Какое бы у меня настроение ни было, — решительно подумал он, — но надо веселиться и не портить вечер другим». Он разогнулся, поправил ремень и вошел в комнату широко улыбаясь и оглядывая танцующих. На глаза ему попалась стоявшая у окна Вера Сергеевна. Иргизов подошел к ней:
— Разрешите? Правда, я танцор не особенно искусный.
— Я — тоже, — улыбнулась старшая хозяйка. — Но я с удовольствием принимаю ваше предложение.
Они вошли в круг и закружились, тесня остальных.
— Ох, господи, не столкнуть бы трильяж! — громко заговорила Вера Сергеевна. — Вы такой проворный, товарищ Иргизов — я не успеваю за вами!
Он перестал кружить ее, повел плавно. Заговорил, чтобы не молчать. Ему показалось, что молчать с ней ни в коем случае нельзя.
— А муж ваш, говорите, на Челекене?
— Аркаша-то? Ну, конечно — он со своими вышками там возится.
— Что же вы его не пригласили на день рождения дочери?
— Ну как же, как же! — возразила Вера Сергеевна. — Посылала я и письмо, и телеграмму.
В это время пластинка откружилась, наступила тишина. Иргизов, усадив хозяйку в кресло, подошел к столу.
— Друзья! — предложил он громко. — Давайте выпьем за Веру Сергеевну!
Лилия Аркадьевна одарила его улыбкой:
— Ты умница. Я сегодня влюблена в тебя.
— Спасибо, — сухо ответил он.
Лилия Аркадьевна насторожилась. Она вдруг почувствовала, что в Иргизове есть что-то такое сильное и своевольное, с чем никогда ей не справиться. Тихонько сказала ему:
— Я же по-дружески, Иргизов, — не надо обижаться.
— Ну, что вы, Лилия Аркадьевна, какая может быть обида?
Веселье тотчас продолжилось — опять играл граммофон и кружились пары. Но Лилия Аркадьевна уже не могла простить маленькую обиду Иргизову. Танцуя то с Чепурным, то с Ратхом, она упорно старалась не замечать его. Она хотела наказать его за беспардонность — у нее это получалось с блеском. Иргизов шутил, смеялся, но уже деланно, словно вымучивал свое веселье. Лилия Аркадьевна, косясь на него, решила, что достаточно — он наказан, и опять заговорила с ним. Он сделал вид, что не слышит ее.
Тогда она вышла на балкон и поманила его к себе пальцем:
— Иргизов, что все это значит? Ты почему хамишь?
— Простите, больше не буду, — скучно выговорил он и посмотрел на часы… — Двенадцатый час… Не пора ли домой? Сестричка моя уже заждалась.
Это был вызов, и Лилия Аркадьевна снесла его стойко.
— Ну что ж, раз ждет… А мы еще потанцуем…
Ему ничего не оставалось, как отправиться в прихожую и надеть кожанку.
X
На огромном дворе кавалерийского полка звонко запела труба, возвещая утреннюю побудку. Иргизов услышал ее на пустыре между городом и аулом. Тотчас он пришпорил скакуна и перевел его с шага в рысь.
Подъехав к ипподрому, Иргизов отворил ворота, направился к конюшне, где его поджидал Аман.
— Хай, Иван-джан, я думал ты совсем не приедешь. Сколько можно ждать?!
— Куда спешить-то? Полк твой только еще встает, а мы уже, считай, в пути, — Иргизов с седла подал Аману руку.
— Вах, Ваня, мне же надо к обеду вернуться. Сам знаешь, в четыре часа начнутся конные соревнования, — недовольно проговорил тот.
— Успеем, — Иргизов благодушно улыбнулся, подумав: «Быстро, однако, Аман усвоил военный порядок!» Вспомнил, как прошлым летом ходил в Совнарком к Атабаеву, просил, чтобы конюха Амана Каюмова и его сына приняли на службу в кавалерийский полк. Без особого труда убедил Иргизов председателя Совнаркома в том, что Аман мог бы стать незаменимым наставником молодых бойцов по части джигитовки, а сын его — хорошим командиром. Атабаев, выслушав Иргизова, подумал и позвонил в полк. Командир полка согласился не сразу, высказал по телефону какие-то свои сомнения, но все же согласился. И вот уже год, как Аман ходил в должности командира взвода — занимался с конниками на ипподроме, а сын его, Акмурад, учился в полковой школе.