Чтение онлайн

Читателя вовсе не нужно обманывать, и лучше ему знать печальную правду: несмотря на сан, несмотря на то, что народ валом валил на его одухотворенные проповеди, несмотря на расположение к себе самого высокого начальства, отец Непифодий был страшно несчастлив.

И такие откровенно безобразные и мучительные мысли посещали его в последние месяцы, что несколько раз он в сердцах и побил себя самого очень твердой веревкой – и больно побил, не щадя, как чужого, – а раз даже выдрал почти изо лба вполне еще крепкую пегую прядку. И что? И нисколько ведь не помогло. Очень увлекла его также традиционная и расхожая, впрочем, идея, что грешная страсть упраздняется только во всем ей противной и праведной страстью. В качестве такой чистой и праведной страсти, с помощью которой все остальные, грешные страсти должны упраздниться, отец Непифодий и выбрал Таисию. Таисия была не только нехороша собою и как-то весьма неприятно зубаста, но при одном взгляде на плоское и однообразно-озабоченное лицо ее любой нормальный человек тут же начинал испытывать отвращение ко всему плотскому и съедобному: от женского тела до бублика с маком. Хотелось поститься и уединяться. Таким обладала Таисия свойством.

Призвавши некрасивую и немолодую монахиню к себе в прислуги, отец Непифодий поставил перед собою трудновыполнимую задачу: усилием собственного воображения распространить непривлекательность матушки Таисии на весь остальной женский пол. Во всех теперь женщинах видеть Таисию. Не учел он одного факта: желаний самой этой матушки. Таисия не случайно пошла в монахини: несмотря на некрасивость лица, а также нескладность громоздкого тела, молодость ее была наполнена страстями, и всякое с ней приключалось: такое, что даже и вслух-то не скажешь. Однако врожденная твердость характера грехи одолела. Принявши постриг, Таисия стала весьма целомудренной, молилась и денно и нощно и злобно смотрела на тех прихожанок во храме, которые скромно стояли в платочках, держась за свои животы. Из их животов ожидались младенцы. В мозгу у Таисии все теперь были блудницы и грешницы. Род же людской, вернее сказать, продолжение рода, нисколько Таисию не беспокоил. И так обойдемся, хватает народу. Она никого не любила, а то, что Христос говорил о любви, вообще как-то даже всегда пропускала: любовь ей как свойство была непонятна. Грехи, наказание – дело другое. Тут сердце Таисии просто пылало.

Попав в услуженье к отцу Непифодию, Таисия стала замечать за собой очень странные проявления. Ей, например, все время хотелось петь. При полном отсутствии музыкального дарования подобное желание не может не вызвать тревоги, и Таисия наложила на себя суровое наказание: в течение целой недели не спать, читая апокрифы и жития. Другая бы рухнула и померла. На то и другая! Таисия же поставила в уголок кувшин с ледяной водичкой, и как только выпуклые глаза ее начинали слипаться, тут же брызгала на себя из этого кувшина и делала несколько больших глотков. И сон проходил. Всю эту неделю ей петь не хотелось. Таисия повеселела, вздохнула с большим облегчением – ну, пронесло! Но зря ликовала. Неделя без сна очень скоро закончилась, и срок епитимьи закончился с нею, и пенье вернулось как ни в чем не бывало. Перемывая посуду после обеда, Таисия приоткрыла некрасивый свой рот и несколько даже визгливо запела:

Через десять минут в кухню заглянул отец Непифодий.

– Ты пела, матушка?

Таисия порозовела.

– Ну, я.

– Тебе это, матушка, ведь не по чину… Монахиня ты…

Таисия сжала тяжелые руки под черным передником.

– Дак я негромко… Душа попросила.

Отец Непифодий отчаянно сморщился.

– Ну, ты уж помягче, а то как-то очень…

Он вышел. Таисия вытерла слезы обиды и с остервененьем взялась натирать большую бугристую редьку. Отец Непифодий послушно съедал полчашки такой редьки с медом от сильного кашля. Таисия предпочитала простые народные средства леченья. Таблетки в красивых цветных упаковках спускала в уборную, не доверяла. Отец Непифодий ни в чем не перечил.

Так вот, натерев этой редьки, монахиня почувствовала, как скребет у ней в горле, и тут же запела, как птица на ветке:

Видать, это громкое пенье Таисии являлось частицею Божьего замысла. Оно начиналось с восхода и длилось до самых потемок, хотя с перерывами.

Отец Непифодий, изрядно намучившись, решил: пусть поет. Поскольку ему добавлялось мучений и от изобилия этого пения не только что женщины – весь Божий мир тотчас же терял привлекательность.

Кроме того, что Таисия запела, она начала позволять себе и разные другие вольности: подсовывала, к примеру, отцу Непифодию укоризненные записочки, в которых сообщала ему о его прегрешениях и давала совершенно неправомочные советы. Придя как-то раз от заутрени и севши за стол, чтобы завтракать, отец Непифодий с удивлением обнаружил в хлебнице целую гору каких-то серо-синих бумажек. Развернув одну, он увидел корявым и недружелюбным почерком написанное ему нарекание: «А если ты Божий слуга, зачем ты сегодня так лыбился?» Оторопев от прочитанного, отец Непифодий развернул еще одну записочку: «Зачем на поганую девку глядел, когда причащал?» Остальные бумажки отец Непифодий даже и разворачивать не стал, а, отодвинув от себя чашку с чаем, призвал к себе матушку Таисию.

– Записочки вы мне писали? – спросил он ее очень резко.

– Ну, я, – ответила мрачно Таисия.

– Зачем беспокоились, матушка? Я вас пригласил мне по дому помочь, а вы себя ангелом, что ль, возомнили?

Таисия сразу набычилась.

– Боюсь, пропадете вы, батюшка. Вот что. О ближнем радею.

У отца Непифодия задрожали руки.

– А вы не радейте! Свои дела есть!

– Возьму в мир вернусь! – Таисия всхлипнула громко. – Найду человека по сердцу, с понятием…

– На все воля Божия, матушка! Конечно, в миру вам просторнее будет…

Матушка подозрительно посмотрела на него.

– Напрасно вы так раскудахтались, батюшка! Куда мне, монахине, в мир возвращаться? А то, что вот вы о просторе мечтаете, так это младенцу последнему видно! Хотела я вас остеречь от греха, да не получилось! Погибнете, батюшка!

Отец Непифодий вздохнул, но сдержался.

– Господь не допустит. Молюсь и надеюсь…

– Надейся, надейся… – под нос себе пробормотала Таисия и с достоинством удалилась.

Ясно было по всему, что затея совместного платонического проживания с самой непривлекательной из женщин провалилась, ибо именно эта женщина и стала сильнейшим источником раздражения.

С тоскою разглядывая фотографии собственной молодости, где был он еще не при сане, а просто Валерой, отец Непифодий пугался того, что с наглостью диких растений (вернее сказать, сорняков) прорастало в его неустойчивой, жалкой душе. Ощущение было таким, как будто его расчленили на части и каждая часть требовала к себе особого внимания. Раньше, когда отца Непифодия спрашивали, бывало, как выглядит Бог и почему человеку нельзя хоть раз увидеть Его, чтобы потом уже не сомневаться, он отвечал очень просто, однако продуманно: «А можете ли вы увидеть любовь?» При таком ответе спрашивающий обычно таращил глаза, а отец Непифодий продолжал:

– Вы можете увидеть влюбленных, любящих, можете увидеть младенца – плод человеческой любви, но саму любовь вы увидеть не можете и объяснить ее не можете, потому что она принадлежит к числу самых великих тайн, завещанных нам от Господа.

Услышав такое рассуждение, паства чесала в затылках, но отцу Непифодию верила на слово и не сомневалась. Да сам-то он тоже ведь не сомневался! Вторым вопросом обычно был вопрос о посмертной жизни. Учитывая, что люди, приходящие на его проповеди, не отличались ни большим воображением, ни особой ученостью, отец Непифодий шел на компромисс: если бы он имел дело с какими-нибудь европейскими богословами, он бы, конечно, с удовольствием блеснул и цитатами из отцов церкви, и ссылками на египетскую «Книгу мертвых», а заодно и на тибетскую книгу под тем же названием, и легко было бы припугнуть сердечных, процитировав, например, слова «богоравного» Ахиллеса из гомеровской «Илиады», который так красноречиво жалуется Одиссею из подземного царства Аида: