Рассказы
Шрифт:
Есть неизбежная симметрия в жизни. Сделайте одолжение, пока я прижимаю телефон к уху, мгновенно догадываюсь, но с замиранием сердца теплым, вкрадчивым тоном все же выясняю, кто звонит, и узнав наверняка, отзываюсь радостными и недоверчивыми восклицаниями, в течение этого недолгого промежутка времени представьте себе технический чертеж — изображение в изометрии длинной неоновой лампы. Но не целой, только что вынутой из картонного желоба с гофрами, а еще недавно оголтело мигавшей в одной из комнат некоего (неважно какого) учреждения и из-за этого выключенной вместе с несколькими другими, повинными лишь в том, что были на одной линии с ней. Ее готовится заменить электрик, и вокруг него, как вокруг насекомого, севшего на поверхность гладкой воды, возникает локальное возмущение жизненной ткани учреждения (складная лестница, контрольный щелчок выключателя, чтобы не промахнуться). Так вот — как не может быть изображено мигание лампы на чертеже, так не станет инженер в изометрии изображать длинную лампу во всей ее протяженности. Ведь тогда слишком миниатюрными и малоразличимыми окажутся мелкие детали. (Конечно, теперь, со всеми хитроумными компьютерными zoom-ми, эта проблема легко преодолима, но когда в ваших руках лишь распечатанный на принтере лист… понятно). Поэтому середина изображения условно вырезана, и ампутированная часть целого заменена двумя волнистыми линиями с небольшой прорехой между ними. Но несмотря на разрыв, совершенно ясно, что два одинаковых цоколя на концах и две пары коротких рожек контактных штырей составляют единое симметричное целое. Такой вот прозаический символ случающейся в жизни симметрии удаленных друг от друга во времени и пространстве событий с не менее символичным разрывом, внутри которого условно обозначенная им жизнь монотонна или повреждена, или и то и другое вместе, и ее изображение без необходимого сокращения и исправляющего обмана не вставишь в рассказ, не сделав его таким же монотонным и неисправным.
Вы ничего существенного не упустили в нашем телефонном разговоре, отвлекшись на затянувшиеся размышления о симметрии и изометрии и о символическом изображении с их помощью прихотливого течения жизни (допускаю, что эти рассуждения показались вам утомительными). Но соскользнув с первого высокого порога, наше телефонное общение разлилось и стало обычным разговором давно не видевших друг друга людей, в течение которого мне почудилась опять все та же давняя ореховая оболочка, согласно логике времени уже затвердевшая. В какой-то момент, правда, у меня екнуло сердце и показалось, будто снова она подняла на меня от книги свой серьезный взгляд. Ведь я и был, сейчас вспомнилось мне, тем самым подошедшим к ней на вечеринке пьяным студентом.
— Сколько времени ты пробудешь в наших краях? — спросил я и подумал: «Как хорошо, что она позвонила на сотовый телефон, а не на домашний». (Вот он стоит рядом на тумбе и очень удобен тем, что — не только телефон, но еще и часы, и в качестве таковых показывает время крупными цифрами — я иногда просыпаюсь ночью и вижу, который час, не надевая очков).
— Примерно неделю, — ответила, чуть понизив голос, она.
— Как жаль! — не поверите, но это я говорю, я, глядя на цветущие кусты за окном спальни (название их мне неизвестно). — Я сейчас в командировке в Квебеке, вернусь через одиннадцать дней. Ну, расскажи еще что-нибудь о себе.
ЖЕНЩИНЫ
Уже несколько лет я стригусь у этого парикмахера. Во-первых, он хорошо стрижет; во-вторых, не утомляет лишней болтовней. Ну и в-третьих, его фамилия — Кант, и мне это нравится, потому что нынче как собак нерезаных развелось режиссеров, писателей и прочее по фамилии Смит, Шеперд или Карпентер.
Вот только сегодня мне было назначено на без четверти час, а оба парикмахерских кресла еще заняты женщинами. Правда, им уже покрасили волосы, длинные у обеих, несмотря на средний возраст. Одной — в цвет песка с апельсиновыми ручьями, другой — в цвет ореха с песочными струйками. Красивые умеренные цвета с неброскими, приятными глазу включениями.
Одну (песок с апельсином) уже просушили при мне и старенькие, опытные, как будто и немного разболтанные, но проворные ножницы под косыми углами на небольшую глубину въезжали со стуком в кончики волос. Ее лицо было видно мне в зеркале в фас, а без зеркала, когда Кант поднимал волосы, видны были скула и левое ухо. В общем, в сочетании с реакциями на действия парикмахера и на один мой хоть и беглый, но пойманный ею взгляд — достаточно много визуальной информации, чтобы составить о ней какое-никакое представление. Глаза — живые, умные, но не настолько, чтобы мне их испугаться. Лоб высокий, подбородок слегка утоплен. Не страшно, но вот все перечисленное, плюс щеки, плюс нос — вместе слеплены не очень убедительно, и она, без сомнения, это знает и это ее не радует. Глаза ее то блеснут — прическа удалась, то настороженно поблекнут. Но вот Кант поворачивает ей голову, осторожно держа за макушку, и она опять расцветает — ей что-то в зеркале понравилось. Не буду ее смущать.
Теперь вторая (орех с песком). Ею занят помощник Канта (не знаю ни имени его, ни фамилии). Тут сразу бросается в глаза, несмотря на то, что она сидит, — сочетание полного лица и стройной фигуры. Соответственно, вместо непритязательных, как дорожные бордюры, джинсов (такие — на той первой, с которой мы уже в общих чертах разобрались), на этой второй — надеты короткие, застегнутые на икрах, бриджи, ясно говорящие о ее женской уверенности в себе, гораздо большей, чем ее уверенность в парикмахерском умении помощника Канта. Может быть, именно из-за этого помощника за все время, что я провел в ожидании, она ни разу не улыбнулась. В осанке этой дамы никакой неопределенности нет. Мне плохо видно ее, но кажется — у нее одно из тех лиц, крупных, с большими глазами и тяжелыми ресницами, которые благодаря своим пусть часто повторяющимся в здешних местах, но приятным пропорциям, нравятся абсолютно всем, хотя независимость ее немного озадачивает, а иных, возможно, и раздражает. Волосы ее еще частично в зажимах бабочкой. Уже освобожденные от них пряди сушат феном, накручивая их на цилиндрический, ежиком, гребень. С ней еще долго будут возиться, но мне до этого дела нет. Окончания ее сеанса ждет мой сосед по длинной мягкой скамье.
Кант никак не закончит с просечкой волос первой женщины. Все стучит и стучит ножницами. «Длинноты, длинноты!», — выругался я про себя в адрес Канта. Товарищ по ожиданию заметил мое нетерпение, понимающе улыбнулся, и наклонившись к моему уху, тихо сказал:
— С бабами всегда много возни… Но если подождете… — он подмигнул мне, из чего я должен был понять — к этой сентенции ему есть что прибавить.
Все. Песок с апельсинами покидает кресло, расплачивается чеком.
— Как обычно, — не дожидаясь вопроса Канта, буркнул я, садясь в кресло, — по бокам толсто, бакены на висках — до половины уха, пробор на том же месте, — уточнил я, хотя он и так все знает, но ведь промариновал же он меня в течение почти получаса.
Постригшись, я, конечно, не стал дожидаться своего соседа по скамейке (да и с чего это он следил за мной, зачем мигнул?) Я беспечно улыбнулся ему в зеркало, показал пальцем на свои часы на запястье, затем развел руками. Некогда. Да и что такого он может рассказать мне о женщинах, чего бы я не знал без него?
Я покинул парикмахерскую, дошел до стоянки, открыл дверь машины, и тут вдруг остановился и задумался.
Чтобы понять почему, мне здесь несколько неожиданным образом придется объясниться насчет Лермонтова. Да, именно — Лермонтова. Дело было давно, дело было летом, мне было всего четырнадцать лет. Я должен был за каникулы прочесть по списку те книги, которые мы будем «проходить» в будущем году в школе. И тут случилось со мной (по-другому не могу это назвать — именно случилось) — я прочел «Княжну Мери» и то, что к ней прилагалось. Так я тогда это воспринял: «Княжна Мери» — потрясение, все истории вокруг нее — словесный песок, зачем-то нужный старику-автору. Так смутные чувства, начавшие в то лето волновать меня, обрели первую опору. Пробуждение души моей началось с этой книги. Рождение интереса к женщине — и есть, убежден я, — пробуждение души.
Так почему же на меня напал столбняк, когда я отпер дверцу машины? Да потому, что даже на Страшном суде, под пыткой, я не смогу доложить, какая грудь была у первой из этих двух женщин (у которой волосы — песок с апельсином), и какая у второй (которая — орех с песком).
Теперь, чтобы разобраться в причинах моей озадаченности, опять — к Лермонтову. Я недавно все перечел, и вот, на что обратил внимание. Позвольте привести здесь две короткие цитаты: «…мокрая рубашка обрисовывала гибкий стан ее и высокую грудь» — это о девушке-контрабандистке; и «…ее грудь волновалась…» — это о княжне Мери. Насчет «гибкого стана» не помню, не буду врать, но вот насчет груди точно знаю — я этого тогда, в моем далеком детстве, себе не представил из-за неопределенности термина. Пробежал глазами — и все. Книгу я взял в библиотеке, и хоть была она уже изрядно потрепана, но до меня читали ее, видать, такие же олухи как я, и ни один из них не догадался подчеркнуть этих мест и добавить на полях пару уточняющих синонимов. А ведь это был предел литературной «мясистости» тех времен.
И вот, подобно тому, как в другом, куда более позднем романе, от фиаско с предшественницей Лолиты сквозь историю о любви к ней «пошла трещина через всю жизнь» героя, так и в моем случае эти литературные штампы про «высокую грудь» и «грудь волнующуюся» (или «вздымающуюся», не один черт!), позже постоянно встречались мне в книгах, но я пробегал по ним глазами, не отзываясь душою и торопливо списывая эти литературные перлы в отходы по статье «занудство классиков». Вот, значит, где истоки моей огорчительной невнимательности.