Чтение онлайн

После этого он некоторое время не говорит ничего, и я тоже ничего не говорю. Мы друг друга пережидаем. Я ломаюсь первой:

— Э, может, вы могли бы мне объяснить — я вот давно думаю.

Он оживляется:

— Что же?

Я на всех парусах приближаюсь к опасности, но не могу остановиться.

— Я откуда-то помню одну фразу. — Лучше не говорить откуда. — По-моему, латинскую, но, я думала, может… — Я знаю, у него есть латинский словарь. У него разные словари — на верхней полке слева от камина.

— Скажи, — отвечает он. Отстраненно, однако настороже — или фантазия разыгралась?

— Nolite te bastardes carborundorum, — говорю я.

— Как?

Я неверно произнесла. Я не знаю, как правильно.

— Я могу записать, — говорю я. — Показать, как пишется.

От этой новаторской идеи он теряется. Вероятно, забыл, что я умею писать. В этой комнате я ни разу не держала ни карандаша, ни ручки — даже чтобы счет суммировать. Женщины складывать не умеют, однажды шутливо сказал он. Я спросила, как так, и он ответил: для них один, один, один и один не дают четырех.

А сколько? спросила я, ожидая услышать «пять» или «три».

Просто один, один, один и один, ответил он.

Но теперь он отвечает:

— Хорошо, — и через стол сует мне самописку, едва ли не дерзко, будто его взяли на «слабо». Я оглядываюсь, ищу, на чем записать, и он дает мне настольный отрывной блокнот: наверху страницы — улыбающаяся рожица. Такие до сих пор выпускают.

Я печатными буквами старательно пишу фразу, копирую из недр моего разума, из недр моего шкафа. Здесь, в этом контексте, это не молитва, не повеленье, но унылое граффити, когда-то нацарапанное и забытое. Ручка в пальцах чувственна, почти живая, и я ощущаю ее силу, силу слов, которые прячутся в ней. Глаза завидущи, ручки загребущи, говаривала Тетка Лидия, цитируя очередную поговорку Центра, отпугивая нас от фаллических предметов. И они не ошиблись, это зависть. Просто держать ручку — уже завидовать. Я завидую Командору — у него есть ручка. Вот что еще я хотела бы украсть.

Командор забирает у меня листок с рожицей и смотрит. Потом начинает смеяться и — это что, он краснеет?

— Это не настоящая латынь, — говорит он. — Это шутка такая.

— Шутка? — недоуменно переспрашиваю я. Неужто я рискнула, рванулась к знанию, ради обычной шутки? — Какая шутка?

— Ну, школьники, сама понимаешь, — говорит он. Смеется он ностальгически, я теперь слышу — это смех снисхождения к себе прежнему. Он поднимается, отходит к книжным полкам, достает книгу из ее кладезя; только это не словарь. Старая книжка — похоже, учебник, потрепанный и чернильный. Сначала Командор листает сам, раздумчиво, вспоминая; затем:

— Вот, — говорит он и кладет открытый учебник передо мной на стол.

И я вижу на картинке: черно-белая фотография Венеры Милосской, ей неумело пририсованы усы, черный лифчик и волосы под мышками. На другой странице римский Колизей, обозначенный по-английски, а под ним спряжения: sum es est, sumus estis sunt [58] .

— Видишь? — говорит он и показывает, и я вижу на полях — теми же чернилами, что волосы на Венере. Nolitete bastardes carborundorum. — Тому, кто не знает латыни, я даже не знаю, как объяснить, почему это смешно, — говорит Командор. — Мы все время такие штуки писали. Не знаю, откуда они брались — от старших, наверное. — Забыв меня и себя, он листает учебник. — Вот, посмотри, — говорит он. Картинка называется «Сабинянки», и на полях нацарапано: hic haec hoc, huius huius huius, huic huic huic [59] . — И вот еще, — продолжает он. — Dormiebam, dormiebas, dormiebat... [60] — Он умолкает, вернувшись в сегодня, смущается. Снова улыбка, на сей раз можно сказать — ухмылка. Я представляю его с веснушками и вихром. Сейчас он мне почти нравится.

— Но что оно значило? — спрашиваю я.

— Которое? А. Это значит «не дай ублюдкам тебя доконать» [61] . Мы тогда считали, что очень умные.

Я выжимаю улыбку, но теперь мне все кристально ясно. Я понимаю, зачем она это написала на стене в шкафу, но я также понимаю, что наверняка она выучила эту фразу тут, в этой комнате. А где еще? Она школьником не была. С ним, во время предыдущего наплыва детских воспоминаний, взаимного доверия. Значит, я не первая. Кто проник в его тишину, кто играет с ним в настольные игры.

— Что с ней случилось? — спрашиваю я. Он соображает почти мгновенно:

— Ты ее откуда-то знала?

— Откуда-то, — говорю я.

— Она повесилась, — отвечает он; задумчиво, не грустно. — Поэтому люстру мы убрали. В твоей комнате. — Пауза. — Яснорада узнала, — прибавляет он, словно это все объясняет. Это все объясняет.

Если псина умерла, заведи другою.

— На чем? — спрашиваю я.

Он не хочет подкидывать мне идеи.

— Какая разница? — говорит он.

Разорвала простыни, я подозреваю. Я обдумывала варианты.

— А нашла ее, видимо, Кора, — говорю я. Вот почему она закричала.

— Да, — говорит он. — Бедняжка. — Это он про Кору.

— Может, мне больше не стоит сюда приходить, — говорю я.

— Мне казалось, тебе приятно, — легко отвечает он, однако следит за мной напряженно, глаза напряженно горят. Казалось бы, в страхе, но нет — мне хватает ума понять. — Я бы этого хотел.

— Вы желаете, чтобы моя жизнь была сносной, — говорю я. Получается не вопрос, но ровное утверждение. Ровное и без никакого объема. Если моя жизнь сносна, может, они все-таки поступают правильно.

— Да, — говорит он. — Хочу. По-моему, так было бы лучше.

— Ну ладно, — говорю я. Все изменилось. У меня кое-что есть на него. У меня на него есть возможность моей гибели. У меня на него есть его вина. Наконец-то.

— Чего бы тебе хотелось? — спрашивает он; все та же легкость, словно это просто денежный обмен, к тому же мелкий — сладости, сигареты.

— То есть — помимо крема для рук, — говорю я.

— Помимо крема для рук, — соглашается он.

— Мне бы хотелось… — говорю я. — Мне бы хотелось знать. — Слово звучит нерешительно, даже глупо, я сказала не подумав.

— Что знать? — спрашивает он.

— Все, что нужно знать, — отвечаю я; нет, так чересчур легкомысленно. — Что происходит.

Опускается ночь. Или опустилась. Отчего ночь опускается, отчего не встает, как солнце? Посмотришь на восток, на закат, и видно, как вздымается ночь; тьма течет в небо от горизонта черным солнцем за облачным покровом. Дымом невидимого огня, линии огня прямо за горизонтом — очаг войны или город пылает. Быть может, ночь опускается, ибо она тяжела, плотной кулисой натянута на глаза. Шерстяным одеялом. Я хотела бы видеть во тьме — лучше, чем вижу.