Распутин
Шрифт:
Из дневника Николая: «15 февраля... К чаю приехала мама; имели с ней разговор о Григории».
Из дневника Ксении: «16 февраля... Мама гак довольна, что все сказала... Аликс защищала Распутина, говоря, что это удивительный человек, и что мама следует с ним познакомиться... Мама только советовала его отпустить теперь, когда в Думе ждут ответа... Аликс объявила, что нельзя уступать... Тем не менее, они были очень благодарны мама за то, что она так откровенно говорила... И она даже поцеловала мама руку...»
Вдовствующая императрица могла повторить то, что накануне сказала Коковцову: «Моя несчастная невестка неспособна осознать, что она навлекает гибель на себя и на династию. Она глубоко верит в святость этой сомнительной личности».
Но совету матери царь все же последовал. Как и всегда во время разгоравшегося вокруг мужика скандала, он решил, что «Нашему Другу» лучше пока побыть в Покровском.
«18. 2. 1912... Русский уезжал с Николаевского вокзала, – записали агенты. – Провожали: Зимняя, Птица, Ворона, Голубка, Сова и человек 15 неизвестных обоего пола...»
Теперь в агентурных сводках все постоянные поклонницы Распутина получили клички, присвоенные с полицейской образностью. Лаптинская именуется за степенность и домовитость «Совой», Зинаида Манчтет, похожая на девочку, несмотря на свои 37 лет, нежно зовется «Голубкой», Головина-мать – «Зимняя», ибо весьма немолода и живет на Зимней канавке, Муня с ее чистыми глазами – «Птица», черноволосая и черноглазая жена Сазонова – «Ворона»... Избежала прозвища лишь Вырубова – не посмели из-за близости к «особам».
Агенты следуют вместе с ним в поезде и сообщают «22-го прибыл в Тюмень, встречали жена и дочь и очень были обрадованы его приездом».
О запросе Гучкова мужик написал «царям» уже из Покровского (письмо сохранилось в дневнике Лохтиной): «Миленькие папа и мама! Вот бес-то силу берет окаянный. А Дума ему служит там много люцинеров (революционеров. – Э. Р.) и жидов. А им что? Скорее бы прочь Божьего помазанника долой. И Гучков господин их... клевещет, смуту делает, запросы. Папа, Дума твоя, что хошь, то и делай. Никаких запросов не надо...»
28 февраля, «вооружившись документами» (все той же брошюрой Новоселова), Родзянко отправился с докладом к царю. Сначала он заговорил о вечно дурном управлении Кавказом и наконец перешел к главному: к «всеобщему негодованию, когда все узнали, что Распутин – хлыст».
– Но отчего вы думаете, что он хлыст? – спросил царь.
Родзянко заявил: полиция проследила, что он ходит в баню с женщинами.
– Так что ж тут такого? У простолюдинов это принято.
И тогда Родзянко рассказал о брошюре Новоселова, о «Тобольском деле», о письмах и исповедях распутинских жертв, о Лохтиной, которую Распутин довел до сумасшествия, о «радениях» на квартире Сазонова, где Распутин жил, и, наконец, о пагубном влиянии, которое «старец» может оказать на душу наследника.
– Читали ли вы доклад Столыпина? – спросил царь.
– Нет. Я знал о нем, но не читал.
– Я ему отказал.
Наивному Родзянко в царских словах послышалось сожаление. Он не понял, что Николай хотел сказать: ничего нового вы мне не сообщили, я уже все это слышал. Царь усмехался про себя: он знал, что никаких «радений» у Сазонова не происходило, что Лохтина многим кажется сумасшедшей только потому, что она оставила суетный свет и избрала новую жизнь, и что никаких точных данных о хлыстовстве Распутина в «Тобольском деле» нет...
Царь предложил Родзянко взять «дело» из Синода и изучить его. Председатель Думы был счастлив – ему показалось, что он выиграл... Потом Николай познакомил его с наследником. Родзянко игриво представился мальчику: «Самый большой и толстый человек в России». И Алексей, «удивительно симпатичный ребенок», рассказал ему, как он собирал деньги на благотворительные цели – «целый день простоял с кружкой и собрал один целых 50 рублей».
Толстяк решил, что знакомство с наследником – знак высочайшего доверия. Но, скорее всего, Николай показал ему сына с иной целью. Родзянко должен был понять: душа ребенка чиста, ибо «Наш Друг» учит его любви и служению ближним.
Уже на следующий день Родзянко с энтузиазмом начал расследование. «Мне... было указано взять дело из Святейшего Синода, рассмотреть его и доложить, каково мое мнение о Распутине. Дело мне привез товарищ обер-прокурора Даманский».
Даманский – еще один назначенец Распутина в Синоде. Сыну сибирского священника, жалкому синодскому канцеляристу, посчастливилось стать другом «старца» – Распутин останавливался в его доме во время своих визитов в Петербург. И обер-прокурора Саблера заставили взять Даманского в заместители.
Аликс тотчас узнала от Даманского о передаче «Тобольского дела» – и заволновалась. Прямых улик в «деле» не было никаких, но она знала, как враги «Нашего Друга» умеют использовать косвенные улики...
Из воспоминаний Родзянко: «Уже на следующий день он (Даманский. – Э. Р.) звонит мне по телефону и просит принять...
– Я приехал просить, чтобы вы отдали мне секретное дело о Распутине.
– А высочайшее повеление у вас есть?
– Нет... Но это очень высокопоставленное лицо вас просит... Государыня...
– Передайте Государыне, что она такая же подданная Государя, своего супруга, как и я.
– Ваше превосходительство, я с собою привез законоучителя детей императора...
Оказалось, это протоирей Васильев... Он начал мне говорить: «Вы не знаете, какой прекрасный человек Распутин...» Я взбесился:
– Вы приехали хвалить негодяя, развратника и хлыста! Вон из моего кабинета!»
Но запрос в Думе был лишь началом гучковской игры. 9 марта 1912 года во время обсуждения государственного бюджета последовало острое продолжение. Когда очередь дошла до бюджета Синода, Гучков встал и произнес знаменитую речь против Распутина, с которой и надо начать отсчет падения династии.