Чтение онлайн

Дронов покинул Якушевых в хорошем настроении и, шагая по выбоинам Аксайской улицы, не вымощенной от одного конца до другого, думал о неистребимой силе боевого духа казачьего, при котором даже такой подточенный неизлечимой болезнью старец, как Александр Сергеевич, внук мятежного донского казака, бывшего беглого холопа Андрея Якушева, а впоследствии героя войны восемьсот двенадцатого года, обосновавшего после вступления в Париж на высоком холме Монмартр первое казачье бистро, и тот не гнется под оккупантами.

На Аксайской улице каждый камень и каждая кочка напоминали о прошедшей юности, о кулачных ристалищах, о первых свиданиях с Липой. Иван Мартынович подумал о том, что скоро с ней встретится и, заглядывая в ее безбрежно-синие глаза, будет рассказывать о посещении своего любимого учителя и о беседе с ним. Он представил, каким заинтересованным станет в эти мгновения лицо жены. Но ничему этому не суждено было случиться. Его встретила заплаканная Липа. Все лицо ее было в красных пятнах, обычно выступавших от сильного волнения. На осунувшемся лице еще ярче светились тревожным светом глаза.

— Ваня, беда пришла в дом. Жорик тяжело заболел. Вот, значит, как. Пойди взгляни.

Дронов толкнул дверь во вторую полуподвальную комнату, которую и детской грешно было бы называть. Столик, заваленный раскрытыми книжками с разноцветными картинками, на них и коварную бабу-ягу, и змея-горыныча можно было увидеть, разбросанные кубики, дырявая покрышка от футбольного мяча и насос. Мальчик лежал под пестрым лоскутным одеялом, заботливо натянутым на него матерью до самой шеи, и равнодушно мерцающими глазами смотрел на появившегося отца, не обнаруживая никаких признаков радости. Наконец его потрескавшиеся от жара губы пошевелились от улыбки.

— Папка пришел, — захныкал он. — Сядь на стульчик, папка, сказочку мне прочитай про Бову-королевича.

— Сейчас, сейчас, — вздохнул Дронов и провел шершавой ладонью по его щекам и подбородку.

— Ты знаешь, Липа, он весь горит. А вдруг это дифтерит или корь какая? Обязательно надо доктора.

— Да где я его возьму, — всплеснула руками жена. — В железнодорожную больницу бежать уже поздно, а частного звать, денег от твоей получки почти не осталось. С голодухи пухнуть начнем.

— Не печалься, Липа, — мягко остановил ее Иван Мартынович. — Не твоя забота, я найду врача.

— Ты? — удивилась она. — Да откуда же, Ваня?

— К Водорезову пойду, — решительно объявил муж.

— К тому, что на Кавказской улице проживает? Да? Так ведь он тоже не одним кислородом питается и денег запросит.

Дронов озадаченно вздохнул, но тут же и возразил:

— Ваську Смешливого он в голод тридцать третьего года почти целый месяц лечил и ни копейки не взял за это. Может, и с нас не возьмет или моей получки дождаться согласится. Словом, потерпи, Липа, схожу до него.

Дронов надел ветхое демисезонное пальтишко, нахлобучил на голову фуражку с поломанным козырьком, потому что небо начало сильно хмуриться, и, не теряя ни минуты, двинулся по тому же самому маршруту, по которому только-только возвратился от Якушевых, но пошел одной улицей выше. Только шагал теперь не вразвалочку, неторопливо, оглядывая окраинные дома и хатенки, а быстрой походкой рискующего опоздать человека.

Кавказская улица в отличие от расположенной ниже нее параллельной Аксайской была все же местами вымощена острым крепким булыжником, и идти по ней можно было гораздо быстрее. Единственное неудобство составляли оголодавшие дворовые псы, которые то в одном, то в другом месте выскакивали из подворотен и безо всякого предупреждения норовили ухватить любого одинокого путника за штанину. На том месте, где когда-то белобандит двумя пулями смертельно ранил Павла Сергеевича Якушева, стояла теперь трансформаторная будка.

Дронов с грустью вздохнул, вспомнив о том, что только раз в жизни видел этого героя, да и то лишь в спину, когда тот, торопливо попрощавшись с братом, ловко бросил свое ладное мускулистое тело в седло и ускакал по Аксайской в сторону вокзала. «Даже руки ему пожать не пришлось, — вздохнул Иван Мартынович. — Вот был герой так герой».

Александр Григорьевич Водорезов с керосиновой лампой в руке самолично открыл дверь неожиданному визитеру, долго рассматривал его цепкими холодными глазами.

— Подождите, где-то я вас видел… Ах да, вспомнил. Это было на квартире у Александра Сергеевича в день его рождения за три дня до того, как немцы захватили Новочеркасск.

— Так точно, — рявкнул Дронов.

— Не оглушайте, вы не на строевом смотре в кавалерийском полку. Говорите, в чем дело, и как можно покороче. Кто у вас заболел?

— Сын, — ответил Иван Мартынович. — Шестилетний сын. По лицу пятна пошли, температура под сорок. Мы градусник у соседа брали, чтобы измерить. Горит весь мальчонка.

— А где живете?

Дронов назвал улицу.

— Ого! — воскликнул Водорезов. — А чего же врача поближе не нашли? Ведь к вам в одну лишь сторону сорок минут ходьбы, да это еще такому длинноногому, как на Дону говорится, вроде меня. Ну да ладно. Раз вы бывший ученик Александра Сергеевича, то чего не сделаешь для друга. Он сколько с вас брал за час, когда в институт готовил?

— Ни копейки, — недоуменно покачал головой Дронов. — А что?

— Ну вот, — проворчал Водорезов. — А мы, врачи, берем.

Не приглашая Дронова в комнаты, он вышел, быстро оделся и возвратился с небольшим кожаным чемоданчиком, в котором позвякивали медицинские принадлежности.

Потом они шли по обезлюдевшей в этот вечерний час все той же Кавказской улице, и доктор ворчал себе под нос:

— Сорок минут туда, сорок обратно, плюс осмотр больного. Словом, до наступления комендантского часа, слава богу, управимся, и в комендатуру я не попаду. — Он вдруг остановился и, тяжело дыша, сказал: — А чего, собственно говоря, вы туда забрались, на эту дальнюю железнодорожную окраину? На ней свет клином сошелся, что ли? Вы же здесь под бугром по Барочному спуску раньше квартировали?