Чтение онлайн

— Ты должна меня понять и простить, Липа. Мы действительно переезжаем отсюда на тихую завокзальную улицу и должны жить в полуподвальном помещении. И будет у нас тесноватая квартира с низкими сырыми потолками, лысый, без деревьев и зелени, двор. Собственно говоря, даже не двор, а никчемный пустырь. Иного выхода больше нет. Должность паровозного машиниста я приму тоже без особого энтузиазма, потому что буду ездить на нашей железнодорожной станции единственным машинистом с высшим образованием… да еще на маневровой «кукушке». Так что диплом об окончании института можно спрятать на самое дно твоего сундука.

Ничего не понимая, Липа слушала с широко открытыми глазами, уже просохшими от слез. Ошеломленная его сбивчивой речью, она застыла над раскрытым клетчатым чемоданом.

— Я… ты… что ты хочешь сказать мне, Ваня? Я ведь ничего не понимаю.

— Думаешь, я не хотел на фронт? — горько продолжал он. — Меня туда не взяли, Липа. Мне приказано оставаться здесь… в оккупации и, как ты давеча выразилась, прислуживать немцам. — Он собирался продолжать, но жена ожесточенно замотала головой и ладонью, неожиданно ставшей удивительно мягкой и ласковой, стала зажимать ему рот. Он противился, желая поскорее выговориться, но Липа, ожесточенно отмахиваясь, стала быстро повторять:

— Нет, не надо, не надо, не продолжай. Какая же я дуреха, Ваня, что не догадалась сразу? Ой, как же это будет все страшно, Ванечка.

И она снова заплакала.

На календаре было двадцать пятое июля. Немцы вступали в город в ясный, погожий день. А с рассвета и до полудня в Новочеркасске повсеместно шли грабежи. Оставшиеся без присмотра склады и магазины не могли теперь стать неприступными крепостями, потому что их некому было защищать. Первой в атаку кинулась вся нечисть, находившаяся в городе. Но большие толпы, собравшиеся у городской хлебопекарни, мукомольного склада, винного завода, отнюдь не состояли из праздношатающихся зевак. Безобидные бабушки и немощные старцы даже и те пытались локтями пробить себе дорогу к заветным воротам какой-нибудь фабрики или склада с ее готовой продукцией. Всхлипывая, седой костистый дед восклицал тонким, надрывным голосом:

— Сыночки, да не лупите меня локтями по бокам. Ваше ж место на фронте. Дайте хоть сумочку мучицы набрать. Ить войдут в город нехристи, подохну с голодухи. Хоть на первое время дайте провиантом обзапастись.

— Родимые, — вторила ему сгорбившаяся бабка, — не обездольте. Дед правильно гутарит. Кто ж нам теперь, сирым, подаст?.. Они, что ли?

— Это кто это «они», бабка? — грозно прогудел рядом пропитый голос верзилы в поношенном пиджаке, не оставлявшем сомнения, что совсем недавно он досыпал в нем под каким-то забором. — Кого ты имеешь в виду?

— Да не тебя, батюшка, не тебя, — мелко закрестилась старушка, — их, батюшка, фашистов поганых.

— Ну-ну, ты поосторожнее в выражениях, старая кляча! — угрожающе выкрикнул верзила. — Немцы — они цивилизованная нация. Они нам на Дон новый порядок несут.

Рядом стоявший крепыш схватил его за рукав, обдавая горячим дыханием, дернул к себе:

— Что ты, падло, сказал? Немцев не дождешься? — И вдруг, не повторяя больше угрозы, тычком двинул ему в нос, да так двинул, что тот залился кровью и поспешил выбраться из толпы.

Чуть поодаль от складских ворот стоял высокий человек в пыльнике, который в это жаркое утро мог носить лишь тот, кто приготовился к длительному пути, и, сдвинув брови на оцепеневшем лице, холодными цепкими глазами бесстрастно наблюдал за происходящим. Какой-то станичник, весь употевший от натуги, волоча целый мешок муки, задел им стоявшего и сердито обрушился на него же с бранью:

— А ты чего пройти не даешь, чучело заморское? Иди да бери, пока не поздно. Думаешь, немцы тебе на блюдечке принесут крупчатку? Ан-ти-лигент.

Человек в пыльнике подобревшими глазами проводил толкнувшего и не выдержал, улыбнулся той улыбкой, которая преображает лица суровых, сдержанных на проявление чувств людей. «Вот он, настоящий Новочеркасск, — подумал этот прохожий. — Нет, не особенно прочно будут себя в нем чувствовать оккупанты. На немецком коне к донскому казаку не так-то легко подъехать. А мы-то наверняка сколотим подпольную группу». Кто-то чуть-чуть толкнул его в жесткое плечо и в само ухо прошептал:

— Я тут, Сергей Тимофеевич.

Не оборачиваясь, стоявший тихо откликнулся:

— Иван Мартынович? Ну, как дела?

— Лучше не надо, Сергей Тимофеевич. Уже поселились по указанному адресу.

— А как супруга? Подвал ее не напугал?

— Все как надо. У нас теперь лучше, чем было.

— Ну, вот видите, великий конспиратор. Разве можно от жены такие вещи утаивать? А сейчас сходите посмотрите, что у винзавода происходит. После расскажете.

— Будет сделано, Сергей Тимофеевич.

Дронов выбрался из толпы и поспешно зашагал к винзаводу. У железных ворот, осажденных неспокойной толпой, царило горькое оживление. Здесь уже собралось много подвыпивших, одни из которых хлестким матом поносили Гитлера, другие не очень уверенно, но с выстраданным за все прошлые годы терпением наконец сбрасывали с себя маски и откровенно радовались происходящему.

У винного склада воздух был пропитан тонким ароматом донской степи, чебреца да полыни и побеждающим все это дыханием виноградных лоз.

«Чудесная штука наше донское вино, — вдруг не к месту подумал Дронов. — Что красностоп, что пухляковское, что сибирьковое, не говоря уже о знаменитом цимлянском. Какое в нем искусство человеческое заложено!»

И ему вдруг стало противно оттого, что так бесцеремонность, тащат в сосудах и четвертях, а то и в цинковых ведрах вино, уносят эти запаниковавшие люди, уже успевшие им себя одурманить: одни, чтобы забыться перед той мрачной в истории города страницей, которую вот-вот откроет приход оккупантов, а иные, может быть, для того, чтобы, оставшись в полном одиночестве в своих жилищах, дать полную свободу своей подлой радости, заставлявшей их с трепетом и надеждой ожидать пришельцев. Кто-то бесцеремонно толкнул в спину Дронова, и он услышал сиплый знакомый голос. Первый пропойца на всей Аксайской улице, слесарь, которого несколько раз выгоняли с завода Никольского, тщедушный мужичонка, прозванный «упырем», неоднократно валявшийся в водосточных канавах по той причине, что отяжелевшие от хмеля конечности были не в силах донести его хлипкое тело до дома, промчался было мимо него с ведром, из которого расплескивалось темно-красное вино. Но вдруг остановился, скаля грязно-черные, прокуренные зубы:

— Ах, Ваня. Наше вам с кисточкой, первый богатырь Аксайской и Барочной. Прошли слухи, что ты в большевики записался, партейным стал. А как же теперь, Ваня? Смотри, а то комендант немецкий узнает, как бы пук-пук не было.

Дронов вдруг ощутил, как захлестывает его ярость, от которой не было уже никакого спасения. Побагровев, он рванул на себя за ветхую спецовку «упыря», так что с нее мгновенно посыпались на мостовую пуговицы.

— Так ты, что же, дрянь этакая, немцев ожидаешь, гриб поганый!