Чтение онлайн

Потрясающей силы воздушная волна, которой еще никогда не испытывал Новочеркасск, ударила в обезлюдевший бугор, срывая крыши с домов, стоявших у его основания ближе всех других построек к железнодорожному полотну.

Дронов затворил за собой дверь, поднявшись на цыпочки, глянул в окно и увидел, как посыпались на землю бревна с сорванных крыш и рамы с вылетевшими стеклами. «Боже мои! — испуганно прошептал он. — Да в одном из этих домов мальчишки же двойняшки Колпаковы живут. Как хорошо, что согнал я их с бугра, погибли бы сейчас футболисты несчастные от такой взрывной волны». Сквозь надтреснутое стекло одного из двух своих полуподвальных окон, вливавших уличный свет в квартиру, Дронов увидел, что небо над станцией напрочь затянулось черным дымом.

«Бог ты мой, — подумал почти никогда не молившийся в своей жизни Иван Мартынович, всегда отвергавший и бога, и черта, и ад. — Что же мы натворили с Костей Веревкиным? Хоть бы этот парень благополучно скрылся. А мое спасение только в том, что останусь на своем месте, иначе Липу и Жорку растерзают. Бежать мне невмоготу».

А взрывные невидимые волны одна за другой нахлестывали на бугор, грозя его сокрушить.

Иван Мартынович не знал, что в эти минуты зелено-серый, размалеванный под цвета осени немецкий бронетранспортер остановился у дома Колпаковых. Два эсэсовца с расстегнутыми кобурами на парабеллумах и тощий подслеповатый староста, которого вся железнодорожная окраина именовала «шпингалетом», без стука входили в этот дом за расцвеченным штакетником. Распахнув двери, бесцеремонно давя тяжелыми подошвами сапог осколки выпавшего из окон стекла, они вошли в горницу. За столом сидели бледные хозяин и хозяйка, к ногам которых испуганно жались дети. Хозяин, старый, пенсионного возраста стрелочник, попытался дрожащими руками испуганно придвинуть офицеру табуретку, но тот опрокинул ее одним ударом сапога и хлестко выкрикнул:

— Ты не есть нам нужен. Нам нужен твой дети. Староста, говори.

«Шпингалет» услужливо подбежал к растерявшимся родителям:

— Ты, Колпаков, и ты, Колпачиха, в наш разговор не встревать. А вот вы нам нужны. — И с этими словами он схватил за шивороты обоих ребятишек, с силой подтолкнул к эсэсовцу: — Отвечайте господину немецкому офицеру на его вопросы.

Мальчишки переглянулись и захныкали. Немец недовольным взглядом осадил перестаравшегося старосту и покачал головой:

— О! Так не надо. Так есть плохо. Дети это дети, с ними надо ласка. — Он пошарил в карманах своих галифе, достал из одного шоколадку в красной обертке и разломил ее пополам:- Кушайте, дети! Это есть немецкий шоколад, самый лучший в мире.

Мальчики взяли из его рук по половинке, стали очищать от фольги. Сладкий эрзац-шоколад не лез им в горло в эти минуты, но немец непрерывно приговаривал:

— Немецкий шоколад есть самый лучший в мире… Берлин, Мюнхен, Дрезден. Мы возьмем Москва и будем все русские дети кормить только немецкий шоколад. Зо. Ха-ха, мальчики, кушайте и отвечайте один вопрос. Вы играли футбол?

— Играли, — в один голос ответили близнецы.

Староста «шпингалет» уколол их прищуренными острыми глазками и, оживившись, спросил:

— Это было до взрыва?

— Да, до взрыва, дяденька из гестапо, — ответил один из них.

— И вы кого-нибудь видели в это время?

— Видели, — оживился второй Колпаков. — Дядю Ваню Дронова, Большого Дрона видели.

— Кто есть Большой Дрон? — сразу насторожился немец. — Старост, вер ист Гросс Дрон?

— Это бывший инженер, — пояснил «шпингалет». — Он теперь на станции машинистом на маневровом паровозе ездит. — И, оборотившись к мальчишкам, резко спросил: — Откуда он шел?

— От путей, дядя. Снизу.

— В руках у него что-нибудь было?

— Не-е. — Лицо мальчика внезапно осветилось радостной улыбкой, и он прибавил: — В руках у него ничего не было. Мы голы по очереди один одному забивали. А дядя Ваня коршуном на нас налетел, подзатыльников хотел надавать. Спасибо дяде Дрону, если бы он не прогнал, мы бы под взрыв попали.

— Зо! — вскричал все понявший офицер. — Абфарен дорт. Шнеллер. — И, указывая пальцем на дом, в котором проживал Иван Мартынович Дронов, он еще раз повторил: — Шнель, абфарен!

Бронетранспортер с ревом подъехал к дому и замер. Эсэсовский офицер и староста вышли из него, а два солдата мгновенно выпрыгнули следом и стали прикладами автоматов колотить в дверь, время от времени делая перерывы, чтобы прислушаться, не раздаются за ней шаги. Но услышать эти шаги было невозможно. С затянутой дымом станции, сквозь который но-прежнему пробивались языки огня, плясавшего над крышами железнодорожных составов, один за другим доносились взрывы, сопровождавшиеся треском разлетающихся патронов и снарядов.

Наконец раздался звук сброшенного засова и басовитый голос спросил:

— Кто?

— Гестапо, — заверещал староста. — Откройте немедленно, иначе взломаем дверь.

— Сейчас, — ответил невидимый за порогом человек, и трудно скрываемая надломленность проявилась в его голосе.

Заскрипела дверь, и на пороге выросла огромная фигура машиниста в старых латаных штанах и белой нижней рубахе. С широкого лица тоскливо сверкнули глаза.

— Что? — спросил он сонным голосом и деланно зевнул, почесывая крепкой пятерней волосатую грудь, обнаженную расстегнутой нижней рубашкой, и стараясь вложить в это движение как можно больше беспечности и равнодушия.

— Ты есть Иван Дронов? — выпалил эсэсовец.

— Ну я, — подтвердил Иван Мартынович.

— Ты разгонял детей, зная, что произойдет взрыв?

— Да что вы, — постарался рассмеяться Дронов. — Ни про какой взрыв я ничего не знал и не знаю. Я их разгонял потому, что они чертовски надоели всей окраине со своим футболом. С утра и до вечера дзинь да дзинь. Отдохнуть невозможно. А про взрыв… Так я же не колдун какой. Откуда же я мог знать про взрыв?

— О-ля-ля! — ярясь и радуясь, выкрикнул немец. — Едем в гестапо. Там разберемся, колдун ты или не колдун. Шнель, шнель.

Не дав ему одеться, солдаты втолкнули Ивана Мартыновича в бронетранспортер, а он, запрокинув голову, всмотрелся в затянутое дымом неутихающего пожарища небо и обреченно подумал:

«Вот и все, Иван. Вот и финита ля комедиа!»

Весть о том, что инженера Дронова арестовали, быстро распространилась по всей Аксайской улице. Александр Сергеевич Якушев, узнав об этом, пришел в сильное волнение. Сначала где-то в тайниках души проснулось опасение, что и его могут призвать к ответственности, потому что Дронова могли видеть в его доме за несколько дней до вторжения фашистов, но он быстро взял себя в руки и даже мысленно на самого себя прикрикнул: «Стыдись, Якушев, внук знаменитого донского казака, сражавшегося с наполеоновской армией вторжения и преследовавшего ее до самого Парижа. Стыдись и рода своего не запятнай». Что же касается Надежды Яковлевны, то со свойственной ей прямолинейностью она тотчас же заявила: