Расплата
Шрифт:
– Что-то дешево расплачиваешься, комиссар?
– Ее тихий задорный смешок рассеял сомнения Василия. Он даже в сумерках разглядел, как подернулись горячей влагой ее озорные глаза. И, все еще не веря своему счастью, протянул к ней руки.
Осторожно, бережно обнял ее и бессмысленно зашептал:
– Соня... Соня... Милая...
Из углов избы покровительственно надвигалась на них темная осенняя ночь.
2
Какая другая радость может сравниться с радостью любящей жены, встретившей мужа, отца ее детей, после страшных событий, грозивших смертью? Маша так ласкала Василия, так заботилась о нем, так была ослеплена радостью его возвращения, что не заметила ни его погрустневших глаз, ни его сдержанности. "Пережив такое, будешь грустным! Будешь сдержанным!" - оправдывала она его даже тогда, когда стала замечать в нем что-то непривычное, новое...
Когда он рассказал, как его спасла Соня от смерти, Маша стала расспрашивать, кто она такая; узнав, что она Настина подруга и дочь ямщика Макара, Маша с благодарностью стала поминать ее имя, молилась за нее, а когда Настя пришла в коммуну проведать их, Маша просила расцеловать за нее спасительницу Соню.
Дела коммуны стали поправляться. Бригада плотников, нанятая Василием, отремонтировала двухэтажный дом, конюшню, коровник. Все стало на свое место. Коммунары повеселели.
Однажды в коммуну пришел Захар Ревякин вместе с Василисой проведать Машу. Он долго бродил по коммуне, беседовал с коммунарами, а перед уходом сказал:
– За Машей-то следить надо... Тяжело ей одной. Да и Василисе без нее тоскливо. Вместе-то им лучше будет. Принимайте, видно, мужики, и меня в пай.
И через два дня Захар Ревякин перевез свой скарб в коммуну.
А Василий все чаще стал уезжать в Тамбов - то за плугами, то за породистыми свиньями, которых он решил разводить, а то на совещания, которые длились иногда по нескольку дней. Он стал раздражительным, усталым, неразговорчивым. Он словно забыл, что скоро у Маши будет еще один ребенок, ни разу не спросил, когда срок, как она себя чувствует... Маша молча терпела, по-прежнему ласково ухаживая за ним, но на сердце все росла и росла тревога. Она похудела, подурнела. Ей труднее становилось возиться у печки, стирать белье, к ней стали заходить то мать, то младшая сестра Фрося, вытянувшаяся и похорошевшая, вот-вот невеста.
Вечерами, дожидаясь мужа, Маша перебирала вместе со свекровью вещи в сундуке, шила распашонки из своих старых рубашек, чинила белье Василия.
Так прошла зима.
Маша совсем ушла в себя, чутко прислушиваясь к новой жизни, которая настойчиво колотилась под сердцем. Она чаще стала лежать. Перестала разговаривать с Василием. И он забеспокоился, просил прощения, что за делами совсем забыл о ней.
...Когда родилась дочка, Маша долго спорила с Василием, какое дать имя. Он настаивал - Любочкой, а ей хотелось назвать Соней - в честь женщины, которая спасла Василия от смерти. Наконец Маша сдалась: дочь назвали Любочкой.
– Нашу Любовь Васильевну встречает хорошая, теплая весна!
В заботах о Любочке и Мишатке летело время... Прошумел белой метелью в саду май, наступили жаркие дни.
Совсем неожиданно Маша узнала тайну Василия.
В тот теплый вечер она долго не могла заснуть, тихо и блаженно лежа в постели. Устала, отмывая мочалкой грязного Мишатку, укачивая в зыбке Любочку. Онемели ее руки. Хотелось полежать, отдохнуть.
Из-за печи послышался голос Терентьевны:
– Маша, ты спишь?
Не хотелось отвечать. Что-нибудь делать заставит, а руки лежат так покойно, так хорошо. В открытое окно из сада доносится щелканье соловья, веет прохладный ветерок... Что-то долго не едет Василий из волости. Не случилось ли в дороге беды? Дезертиры кругом рыскают...
Услышав шепот свекрови за печкой, Маша насторожилась.
– Опять небось к ней ночевать заехал, - тихо говорила Василиса Захару.
– В прошлый раз Ефим от хуторских узнал.
– Этот теперь всем разболтает, лотоха, - сердито ответил Захар. Маша-то ничего не знает?
– Кубыть, нет...
Маша поняла. Все припомнилось сразу: и недовольные глаза Василия, и его неласковые руки, и злые ответы, и все, все, что она прощала ему, сваливая вину на его занятость делами. "К ней ночевать заехал? К кому - к ней? Кто - она? Ах, да... Ну конечно, Соня! Спасительница! Я за нее бога молила ночами... Я молила, а они в это время... о господи!"
Маша вскочила с постели и в одной рубашке, босиком пошла за печь. Захар и Василиса обмерли, увидев Машу. Она стояла в дверях, как привидение.
– Это правда?
– задыхаясь, прошептала она.
– Что правда, доченька?
– кинулась к ней Василиса.
– Иди, ложись, заболеешь так. Похолодела вся.
– И повела Машу к постели.
Маша упала ничком на подушку и проплакала всю ночь, не слушая уговоров свекрови.
На заре приехал Василий. Вошел в дом, увидел сидящих по углам отца и мать, услышал тихие рыдания Маши. Виновато потоптался на месте.
Захар встал, злобно сверкнув на него глазами.
– Ы-ы!
– промычал он сквозь стиснутые зубы и замахнулся на Василия. Но не ударил. Безвольно опустил руку и ушел из дому. Мать уткнулась в фартук, не зная, что сказать сыну.
Василий натянул только что снятый картуз и вышел.
– Сук-кин ты сын!
– прошипел Захар, остановив Василия в сенях.
– Что же ты с Машей делаешь? Эх ты, горе-горюхино!
– Батя, - не поднимая глаз, ответил Василий, - Соня жизнь мне спасла. Не она - убили бы меня.
– И тяжело зашагал прочь.
– Чем так... лучше убили бы...
– беспощадно бросил ему вслед Захар.
Василий ничего не ответил и, ссутулившись, поплелся к конюшне.
Прискакал в сельский Совет и, не слезая с коня, вызвал Андрея:
– Я на несколько дней в Тамбов. Сенокосилку буду Добиваться. Так ты это... посматривай тут.
– Ты что такой бледный? Не заболел?
– спросил Андрей, внимательно разглядывая лицо Василия.
– Нам с тобой болеть нельзя. Все пройдет, - и стегнул Корноухого.
Василий понимал, что не ладно у него получается в семье, но ничего не мог поделать с собой. Не в силах был оторвать от сердца Соню. И ведь не то чтобы разлюбил Машу, нет, она по-прежнему была дорога ему, как мать его детей, как родной человек, но к ней уже не тянет так, как тянет к ласковой и немножко взбалмошной Соне. Эти противоречивые мысли и чувства заслонили в его сознании все другие заботы. Он жил словно во сне, тяжело вздыхал, худел.