Расплата
Шрифт:
– Искупайтесь, гады, охланите, проклятые!
– приговаривал Панька Олесин, заменивший командира у пулемета.
2
Антип Семилетов, высокий, как жердь, старик с белой бородой, стоял в сумерках на краю села и прислушивался к далеким звукам частой стрельбы...
В Рассказове шел бой.
Последний сын Антипа, Прошка, рыжий сорванец, мечется теперь где-то с антоновцами...
Побеждают или бегут, спасаясь?
Обещал Прошка достать в Рассказове сукна. Много уже навозил Прошка домой всякого добра. Радуется подаркам мачеха, заражает этой ядовитой радостью и Антипа. Ощупывая руками привезенные сыном с очередного рейда вещи, забывает он, что уже три старших сына сложили головы где-то далеко от дома.
Первого расстреляли как злостного дезертира; второй мечтал привести отцу из Ивановского совхоза племенную матку - он "служил" у Богуславского, - да так и остался у каменной стены конюшни вечно нюхать конский помет. Третьего снарядом разорвало в бою...
Рождались они - все четверо - друг за другом. Росли крепкими, здоровыми - все в отца. Хотелось жене дочку, да бог просьбе не внял, пятая беременность свела Феклу в могилу... Остался Антип с сынами вдовствовать. Долго не мог он по сердцу найти себе бабу. Но однажды привел из Рассказова красивую, ладную мещаночку с белыми кудряшками и велел сынам любить ее и жаловать, как мать.
Баба оказалась работящей, с сынами ужилась, но Антипу с ней не стало покоя - жажда наживы, жадность к накоплению всякого добра была в ней настолько неистребимой, что Антип со страхом глядел в ее красивые насмешливые глаза - не ведьма ли в ангельском лике?
Он считал себя тоже скупым, но в глазах новой жены оказался "простодыром и мотом".
Варвара, так звали жену Антипа, приучила детей тащить в дом все, что плохо лежит, и повзрослевшие мальчишки вскоре стали отчаянными ворами. Недаром на селе сложили прибаутку: "У Антиповой Варятки все пасынки ворятки".
Шло время. Богатела семья Антипа. Сыновья уже работали в поле. Днем пахали, а вечерами крали и перепродавали лошадей. Некогда им было гулять на вечерках с девками, и по селу пополз слушок, что их всех приворожила молодая мачеха...
Приворожила она и Антипа, да не тем, о чем говорят люди... Но и теперь ждет она не дождется Прошку с награбленными в Рассказове отрезами сукна.
Антип стоял и слушал, а в глазах его уже скакали к селу розвальни, а в них - весело размахивающий вожжами сын...
Прошка... последний, самый бедовый и удачливый...
Но вот заглохла стрельба, горизонт озарился заревами пожаров. Кто кого жег? Неизвестно.
Антип постоял еще несколько минут и зашагал домой.
На заре Прошка прискакал верхом. От седла, которое Антип справил еще до революции, отвязал кусок шинельного сукна, бросил к ногам мачехи и, не слезая с коня, сердито буркнул:
– Командир воз повез, а меня гонял с поручениями, вздохнуть не давал, сволочь. Не буду больше адъютантом.
Мачеха подняла кусок сукна и с видимым недовольством швырнула в сенцы.
– Ты чего сидишь, не слазишь?
– озабоченно спросил Антип.
– Молочка попей.
– Отстану от своих. На Уварово наши пошли, теперь не скоро свидимся. Прощайте!
– И Прошка пришпорил вороного мерина.
– Ты бы отцу хромовые достал, Прошка!
– крикнула вслед мачеха. Обещал ведь!
Прошка махнул головой и исчез за углом соседнего дома.
...Через два дня за селом, в овраге, в вечерних сумерках разразился неожиданный бой. Стрельба была густой и долгой, будто кто усердно ломал хворост за стеной избы, заготавливая топку. Антип прислушался, не выходя из избы, велел жене закрыть двери на засов. Но стрельба оборвалась так же неожиданно и сразу, как и возникла.
Антип вышел на улицу. К нему подошел сосед.
– Пойдем, Гордей, посмотрим, что там было?
– предложил Антип.
– Господь с тобой. Ни за какие миллионы не пойду, - перекрестился сосед.
– Иди, коли смелый.
Антип постоял, потоптался. Любопытство погнало его к оврагу. "Кто старика тронет", - успокаивал он себя, шагая по апрельскому хрустящему ледку, продырявленному прошлогодней жесткой травой.
Кругом было тихо. Только где-то за бугром слышно было удаляющееся цоканье конницы и неясные крики людей.
Антип прошелся по краю оврага. Хотел обойти куст дубовой поросли с прошлогодней жухлой листвой и - чуть не споткнулся. Из куста торчали ноги, обутые в сапоги.
Антип отпрянул. Он был не из трусливого десятка, но столь неожиданная встреча испугала его.
Успокоившись, он подошел, толкнул лаптем ноги: не раненый ли?
Убитый лежал ничком, голова его, видимо, была рассечена саблей - вся залита кровью, а шапка повисла на сухом сучочке у пенька. На убитом кожанка.
"И сапоги вроде хромовые, - отметил для себя Антип.
– Комиссар, знать".
Озирнувшись, Антип дотронулся пальцем до сапог - мягкая кожа легко продавилась. "Хромовые", - прошептал Антип. Ему вдруг захотелось стащить их с убитого, пока ноги совсем не закоченели, но безотчетный страх прогнал его домой.
Варвара ждала его у крыльца вместе с соседом.
Безразлично зевнув, Антип махнул рукой:
– Ничего не видать. Ускакали, знать, все на Хитровку.
– И пошел в дом.
– Спать пора, Варя.
Когда она вслед за ним вошла в дом, Антип закрыл дверь на засов и торопливо рассказал, что видел.
– Что ж ты, старый дурак, сапоги-то бросил на произвол!
– зашептала Варвара.
– Одному неловко и страшно.
– Пойдем по задам, - решительно сказала Варвара.
– Возьми ножик на случай.
Антип едва поспевал за маленькой фигуркой жены, пробирающейся по апрельским жестким комьям прошлогодней пахоты.
Вот и куст. Антип огляделся кругом, поманил жену. Они наклонились над трупом.
Сапоги не снимались с застывших ног, Антип разрезал их по шву... Чтобы снять кожанку, стали поворачивать труп. Под его тяжестью громко хрустнула сухая ветка. Антип и Варвара присели от страха. Долго не могли даже пошевельнуть руками...