Раскаяние
Шрифт:
– Доченька, в притче о блудном сыне говорится, что отец простил его и радовался встрече, потому что считал его потерянным и мертвым, а он нашелся. Так и я рада твоему приезду. Ты тоже была для меня потеряна, а теперь я тебя вижу, обнимаю тебя. За последние годы это самый радостный день в моей жизни...
Голос Агафьи Лукиничны с каждым словом слабел и, наконец, совсем прервался. Глаза ее закатились, и дыхание угасло. Зиночка рыдала, обнимая холодеющее тело матери. На лице Агафьи Лукиничны застыла легкая улыбка умиротворения и покоя.
Похороны ее прошли скромно и буднично, присутствовали, в основном, дети, внуки и немногочисленные соседи. Все они горячо оплакивали эту скромную женщину, которая одна сумела вырастить достойных детей. Больше всех вызывала беспокойство Леля. Она не плакала, не кричала, словно застыв в своем отчаянии. К ней подошла плачущая Зина и обняла, но Леля сбросила ее руку, с ненавистью взглянула на нее и прокричала:
– Если бы не ты, мама еще жила бы! Ты отняла у нее своим поступком половину здоровья, а теперь здесь льешь лицемерные слезы. Ненавижу тебя, ненавижу!
К ней подошли Валюша с Галиной и попытались успокоить:
– Леля, не нужно! Мама простила Зину, и мы должны ее простить.
– Вы можете, если хотите, простить ее, а я никогда ее не прощу! Из-за нее у мамы всю жизнь болело сердце, она отняла раньше времени у меня мою юность, из-за нее мы бедствовали и голодали. А она и не вспоминала про нас, жила своей жизнью и радовалась ей. Ни разу за все годы она не поинтересовалась, как мы и что с нами, не прислала ни единой весточки. Я, может быть, больше вас всех любила ее и гордилась ею, но предательство ее я не могу простить!
Леля была в исступлении, и Виталик поспешил к ней, видя, что ситуация становится неуправляемой. Зина рыдала, Валя и Галя стояли в растерянности и не знали, что делать, как успокоить Лелю. Виталик обнял ее, а она припала к его плечу и горячечно запричитала:
– Виталик, братик мой, как мы будем жить без мамы? Всю свою жизнь она посвятила нам, все годы жила очень трудно, во всем себе отказывала, все для нас, все ради нас! Только последние несколько лет она прожила в относительном достатке, но и тут ее сердце точила горечь по этой отступнице. Как можно простить подлость и предательство?
Виталик бережно гладил ее по спине и негромко говорил:
– Ты поплачь, сестренка, поплачь! А прощать нужно, конечно, нужно. Мама простила, потому что любила всех нас со всеми нашими недостатками. За Зину у нее, может, душа болела больше, чем за любого из нас, потому что мы были рядом, а Зину она считала потерянной. Каждый из нас совершает порой такое, что потом жизни не хватит, чтобы загладить или исправить содеянное. Ведь ты же любишь Зину, сама говоришь! Мамы нет, а ты помнишь, как она мечтала, чтобы мы были одной большой семьей? Зина раскаялась, нашла в себе силы и мужество, чтобы приехать к нам. Мы привыкли, что ты у нас - вторая мама, и мы хотим, чтобы ты нашла в себе силы примириться с Зиной.
Неожиданно Зина встала перед Лелей на колени:
– Леля, я умоляю тебя, скажи, чем я могу загладить свою вину? Что мне сделать, чтобы ты простила меня?
И Леля опустилась с ней рядом, обняла сестру, и они вместе поплакали облегчающими и очищающими душу слезами. У могилы матери Леля в тот миг простила сестру, и ей показалось, что налетевший легкий ветерок голосом матери прошелестел: "Спасибо, дочка!"