Раковый корпус
Шрифт:
– А вообще жизнь?
– А кроме науки – что вообще?
– Ну, там…
– Жениться?
– Да хотя бы…
– Найдё-ошь! На всякое дерево птичка садится…А какая альтернатива?
– Что?
– Или нога или жизнь?
– Да на авось. А может, само пройдёт!
– Нет, Дёма, на авось мостов не строят. От авося только авоська осталась. Рассчитывать на такую удачу в рамках разумного нельзя. Тебе опухоль называют как-нибудь?
– Да вроде – «Эс-а».
– Эс-а? Тогда надо оперировать.
– А что, знаешь?
– Знаю. Мне бы вот сейчас сказали отдать ногу – и то б я отдал. Хотя моей жизни весь смысл – только в движении, пешком и на коне, а автомобили там не ходят.
– А что? Уже не предлагают?
– Нет.
– Пропустил?
– Да как тебе сказать… Не то чтобы пропустил. Ну, отчасти и пропустил. В поле завертелся. Надо было месяца три назад приехать, а я работы бросить не хотел. А от ходьбы, от езды хуже натиралось, мокло, гной прорывался. А прорвётся – легче, опять работать хочется. Думаю – ещё подожду. Мне и сейчас так трёт, что лучше бы брючину одну отрезать или голым сидеть.
– А не перевязывают?
– Нет.
– А покажи, можно?
– Посмотри.
……………
– У-у-у-у-у, какая… Да тёмная…
– Она от природы тёмная. Здесь у меня от рождения было большое родимое пятно. Вот оно и переродилось.
– А это что… такие?
– А это вот три свища остались от трёх прорывов… В общем, Дёмка, у меня опухоль совсем другая, чем у тебя. У меня – меланобластома. Эта сволочь не щадит. Как правило, восемь месяцев – и с копыт.
– А откуда ты знаешь?
– Ещё досюда книжку прочёл. Прочёл – тогда и схватился. Но дело в том, что если б я и раньше приехал – всё равно б они оперировать не взялись. Меланобластома – такая гадина, что только тронь ножом – и сейчас же даёт метастазы. Она тоже жить хочет, по-своему, понимаешь? Что я за эти месяцы пропустил – в паху появилось.
– А что Людмила Афанасьевна говорит?
– А вот она говорит, что надо попробовать достать такое коллоидное золото. Если его достать, то в паху, может быть, остановят, а на ноге приглушат рентгеном – и так оттянут…
– Вылечат?
– Нет, Дёмка, вылечить меня уже нельзя. От меланобластомы вообще не вылечиваются. Таких выздоровевших нет. А мне? Отнять ногу – мало, а выше – где ж резать? Сейчас идёт вопрос – как оттянуть? И сколько я выиграю: месяцы или годы?
– То есть… что же? Ты, значит…?
– Да. Я – значит. Я уже, Дёмка, это принял. Но не тот живёт больше, кто живёт дольше. Для меня весь вопрос сейчас – что я успею сделать. Надо же что-то успеть сделать на земле! Мне нужно три года! Если бы мне дали три года, ничего больше не прошу! Но эти три года мне не в клинике надо лежать, а быть в поле.
Они тихо совсем разговаривали на койке Вадима Зацырко у окна. Весь разговор их слышать мог бы по соседству только Ефрем, но он с утра лежал безчувственным чурбаном и глаз не сводил с одного потолка. Ещё Русанов, наверно, слышал, он несколько раз с симпатией взглянул на Зацырко.
– А что ж ты можешь успеть сделать? – хмурился Дёмка.
– Ну, попробуй понять. Я проверяю сейчас новую очень спорную идею – большие учёные в центре в неё почти не верят: что залежи полиметаллических руд можно обнаружить по радиоактивным водам. «Радиоактивные» – знаешь, что такое?.. Тут тысяча аргументов, но на бумаге можно всё что угодно и защитить и отвергнуть. А я – чувствую, вот чувствую, что могу доказать это всё на деле. Но для этого надо всё время быть в поле и конкретно найти руды по водам, больше ни по чему. И желательно – с повторением. А работа есть работа, на что силы не уходят? Вот, например, вакуум-насоса нет, а центробежный, чтоб запустить, надо воздух вытянуть. Чем? Ртом! И нахлебался радиоактивной воды. Да и запросто мы её пьём. Киргизы-рабочие говорят: наши отцы тут не пили, и мы пить не будем. А мы, русские, пьём. Да имея меланобластому – что мне бояться радиоактивности? Как раз мне-то и работать.
– Ну и дурак! – приговорил Ефрем, не поворачиваясь, невыразительным скрипучим голосом. Он, значит, всё слышал. – Умирать будешь – зачем тебе геология? Она тебе не поможет. Задумался бы лучше – чем люди живы?
У Вадима неподвижно хранилась нога, но свободная голова его легко повернулась на гибкой свободной шее. Он готовно блеснул чёрными живыми глазами, чуть дрогнули его мягкие губы, и он ответил, не обидевшись нисколько:
– А я как раз знаю. Творчеством! И очень помогает. Ни пить, ни есть не надо.
И мелко постучал гранёным пластмассовым автокарандашом между зубами, следя, насколько он понят.
– Ты вот эту книжицу прочти, удивишься! – всё так же не ворочая корпуса и не видя Зацырко, постучал Поддуев корявым ногтем по синенькой.
– А я уже смотрел, – с большой быстротой успевал отвечать Вадим. – Не для нашего века. Слишком безформенно, неэнергично. А по-нашему: работайте больше! И не в свой карман. Вот и всё.
Русанов встрепенулся, приветливо сверкнул очками и громко спросил:
– Скажите, молодой человек, вы – коммунист?
С той же готовностью и простотой Вадим перевёл глаза на Русанова.
– Да, – мягко сказал он.
– Я был уверен! – торжествующе воскликнул Русанов и поднял палец.
Он очень был похож на преподавателя.
Вадим шлёпнул Дёмку по плечу:
– Ну, иди к себе. Работать надо.
И наклонился над «Геохимическими методами», где лежал у него небольшой листик с мелкими выписками и крупными восклицательными и вопросительными знаками.
Он читал, а гранёный чёрный автокарандаш в его пальцах чуть двигался.
Он весь читал, и уже как бы его здесь не было, но, ободренный его поддержкой, Павел Николаевич хотел ещё больше подбодриться перед вторым уколом и решил теперь доломать Ефрема, чтоб тот не нагонял здесь и дальше тоски. И, от стены к стене глядя на него прямо, он стал ему договаривать:
– Товарищ даёт вам хороший урок, товарищ Поддуев. Нельзя так поддаваться болезни. И нельзя поддаваться первой поповской книжечке. Вы практически играете на руку… – Он хотел сказать «врагам», в обычной жизни всегда можно было указать врагов, но здесь, на больничных койках, кто ж был их враг?.. – Надо уметь видеть глубину жизни. И прежде всего природу подвига. А что движет людьми в производственном подвиге? Или в подвигах Отечественной войны? Или, например, Гражданской? Голодные, необутые, неодетые, безоружные…