Ракета
Шрифт:
А в интернате в актовом зале красят. Пришли какие-то волшебные маляры, которые работают без выходных. Стулья вынесли и красят. Потом будут пол мастикой покрывать. К седьмому числу большие люди приедут, не свой брат, а высокое начальство. Надо все привести в должный вид. Марта Андреевна нашла волшебную бригаду задачу осуществить. Надо спешить. Пока сделают, пока высохнет. Завхоз как шахматист, должен думать на два хода вперед. А то и на три.
Аня к ребятам, ребята к Ане. Как же спектакль? Аня к Марте Андреевне. Как же спектакль? Марта Андреевна куриной гузкой губы поджала:
— Люди приедут, неубрано. Не надо говорить, что мне делать!
И губы у нее красные, просто бордовые помадой, а вокруг глубокие морщины в слабочайного цвета коже. Сетью картографических рек и притоков.
— Не будет спектакля, — сказала Аня ребятам, — Переносится.
А ком в горле встал головой капустной ядреной.
4
Утром они были — да. Анастасия и Вячеслав, радостные, под ручку. Пришли, куда собрались писатели. Целый дом литераторов. Старинный зал с дорогой, почти золоченой люстрой. Упадет — не соберешь. И стол. И напитки. Писатели бледные, неспавшие. Они пришли из гостей. Был Гож — отец Анастасии. Это был литературный псевдоним. Он был зубр.
Пахло оливье и спиртным. Сидел в кресле и курил трубку Коцюба. Метод парового творчества.
— Дым это пар, — говорил он, — и с паром выходит проза. Недаром такая сила у паровоза.
Ему возражали:
— Но ведь паровоз не пишет книг.
— Потому лишь, что он не курит табак, — отвечал Коцюба. Он тоже был зубр. У него издано десять книг при этом времени, и пять при том. Седые волоски подкрашивает. Любит сплевывать жгучей никотиновой слюной. И если пахнет где махровым куревом, все знают — тут стоял Коцюба.
Писатели в свитерах. Некоторые в распахнутых пиджаках. Писательницы в тонких квадратных очках. Они потеют. И запах духов усиливается. Дорогие духи. Невыносимо смешиваются с никотином. У писательниц слоновьи лица. У писателей бобровьи лица. Мастера строить плотины из слов.
Приглушенное галдение, как на птичьем базаре. Если вслушаться:
— Ммм! Настоятельно советую вам попробовать пикули.
— Да. Передайте. Вот то. Передайте. Спасибо.
— А лихо вы закрутили в последнем, как бишь его.
— У него не стихи. У него песни.
— Это величина.
— А Ломин?
— Тоже величина, но иного порядка. Как в физике есть свет и эфир. Разные вещи.
— Да.
В углу стоял Храмов. Он наклонился вперед. Он глядел куда-то вниз. Он держал перед собой рюмку и не смотрел на нее. Он смотрел вниз. Рядом стоял высокий человек с птичьей шеей. И кадык его ходил туда-сюда. У человека была лысина и волосы свисали вокруг неопрятно. Он тоже имел в руке рюмку. И в другой еще. Пил попеременно. Подле ожидали мудрых стая молодых. Три или четыре. У каждого за спиной — по десятку рассказов. Это начинающие, но имеющие поддержку. Члены форумов и мастерских. Весомо. Да здесь все свои.
Храмов наконец поднимает голову. Взгляд его дик. Говорит медленно. Начинающие думали — подбирает каждое слово. Один даже порывался достать блокнот и записывать. У него рука то двигалась к нагрудному карману, то опускалась. В это время с кадыком загнул особую мысль. Так, что Храмов рот открыл. Стая переводила глаза с одного за другого, следила. Живые боги обмениваются мнениями. Грязными цинковыми белилами небо за окном.
Анастасия подводит Славу к отцу своему:
— Познакомьтесь. Вячеслав, это мой папа.
— Гож! — кидает вперед руку зубр.
— Вячеслав Щербаков.
Отец Анастасии начинает ходить, вразвалку, приседая, вокруг, и заглядывает Щербакову в лицо:
— Гожжжж! Я Гожжжж! На кого-то я похож! Славен я и знаменит. Гожжжж. Дамский сердцеед-бандит, Гожжжж!
Раскраснелся, рот прямоугольником. Глаза вопрошают. Щербаков делает топтательное движение на месте, качаясь — копирует Гожа. Но больше похож на пингвина. Ложная неуклюжесть. С улыбкой говорит:
— Гожжж!
И все смеются.
— Смотрите, слушайте все! — появляется человек, поднявший листок над собой. Этот листок по виду — листовка, какие раздают. Человек с мороза, красный. У человека политические глаза. Все обращают внимание. Человек в центре. Ему нравится. Он пальцем указывает в центр страницы:
— Тут сказано! — сглатывает слюну, — Что Благо потому вчера не выступил, что ему не дали!
Раздаются голоса:
— Как?
— Вот! Это случилось!
— Да, теперь все жестко закрутится. Жестко.
— Слушайте дальше, — просит тишины морозный человек. Он знает весть. Такова:
— Он (Благо) ехал в Бздов, спешил в телецентр. Тут на дороге появляется лиса. Откуда? В лесу? Благо по тормозам! Машину закрутило. И на обочину в сугроб. А там столб.
И все начали говорить друг другу:
— Как? Лиса в лесу? Ну это смешно! Это явное покушение.
— Столб! Возле обочины! Где такое видано?
— Хорошо хоть тормоза сработали.
— А могли и не сработать.
— Да.
— Да.
Гож сказал Щербакову:
— Видите? Как дело остро оборачивается.
— Да, — ответил Слава значительно, — начинаются остроты.
— Политика, это так скучно… — Анастасия натурально зевнула. Она уже взяла бокал. Ножка, сверху воронка формой, как раньше инквизиторы горячее масло вливали. В бокале уже наполовину. И верхняя губа у Анастасии влажная.
Человек с кадыком, лысый, приблизился. Храмов остался со стайкой молодых.
— Снегур, — рекомендовал лысого Гож.
— Я издатель, Ефим Матвеевич, — сказал человек с кадыком. Он двинул руками вперед, словно тесна ему одежда. И манжеты рубахи больше вылезли из пиджака.