Чтение онлайн

Охранникам это, конечно, не нравилось, но кто их, сердешных, спрашивал?

Шурик все еще размышлял, не в силах быстро переключиться от исторических опусов, коими занимал себя последние часы, к реальности, поэтому был несколько рассеян, готовый, тем не менее, правильно реагировать на любое резкое движение, попавшее в поле зрения. Впрочем, любое изменение привычного положения вещей способно было такжезаставить его насторожиться и действовать по обстоятельствам.

Но все было спокойно, тихо и как-то удивительно свежо. Воздух был настолько чистым, что в голову ненароком вкралось сравнение с сосновым лесом. Конечно, надо было обратить внимание, на то, что вдруг сделалось легко дышать, но кто же станет беспокоиться о таком благостном деле? Вот если бы круто завоняло канализацией, Индией или выхлопными газами, тогда следовало бы поводить носом и подозрительно заозираться вокруг.

Шурик глубоко и с удовольствием вдыхал свежий воздух, заканчивая мысленно формулировку вопросов, надлежащую для рассмотрения по возвращению.

«Почему кельты и прочие друиды с филидами, считавшиеся язычниками, признавали христианских святых, да и сами иногда становились таковыми? Не Святой Ирландский Патрик, а кто-то с непроизносимым именем, но, тем не менее, самый истинный филид. Или вера, как таковая, шла не с юга, а опускалась с северов? Почему в речах доисторического друида-летописца Ульстера, именовавшегося Сенха великий, сын Аилиля, сына Маелхлода из Карнмага Уладского, запросто можно обнаружить слова на ливвиковском диалекте? Зачем на камнях дольменов резались кресты, схожие с теми, что в «петроглифах»? Почему сейды в своем общем расположении подобятся каменным лабиринтам Британских островов?»

На полу холла пыли было по колено…

Охранник, седой здоровяк, за своим рабочим местом медленно крутил головой из стороны в сторону, словно не узнавая вокруг себя ничего. Шея его покраснела, глаза округлились до неприличия, толстые пальцы рук нервно сжимались и разжимались на дубинке, лежащей перед ним.

— Что-то случилось? — спросил Шурик.-

Тот не ответил, но изображать из себя глубоко потрясенного человека перестал, задышал глубоко и ровно. Бывает, конечно. Может, съел что-то не то? Или с работы сообщили о сокращении штатов? Или первым узнал о принятии Закона о ношении оружия?

— Ты видал, сколько пыли образовалось? — оборвал- задумчивость Шурика охранник.

Шурик хотел, было, посокрушаться по этому поводу: действительно, что-то уж чересчур много, но не успел.

— Ты вот стоишь, пялишь свои линзы в меня, но- ничегошеньки не видишь, — сказал здоровяк не очень дружелюбно, но и не враждебно. Безразлично так сказал. Встряхнул головой, как собака, и оказалось, что он нисколько не седой, а очень даже темноволосый. Словно белый пепел с себя скинул. Точнее — белую пыль.

— Так не бывает. Секунду назад чистота. А теперь, — он- обвел перед собой полукругом рукой, указуя — словно прахом занесено. Думал, усыпили нас всех. Так нет. Часы идут, время прежнее, батарейка в телефоне не села. Столько пыли, а воздух чистый, будто и не в городе. Что скажешь, очкарик?

Шурик не очень любил подобное обращение. Точнее — ненавидел.

Можно было, конечно, возразить хаму за стойкой, можно было даже припугнуть жалобой начальству, но смысл всех этих телодвижений отсутствовал. Разобраться, кто круче, помериться длиной полномочий — что это даст? Охранник не поумнеет, порядочнее не станет, а вот у себя настроение безнадежно испортится. Поэтому Шурик мысленно сплюнул и решительно двинулся к выходу на улицу, игнорируя любые высказывания, коими продолжал бросаться здоровяк.

«Я б тебе, инвалид умственного труда, сказал что-нибудь на друидском тайном жаргоне, Berle Fene, как они это дело называли, да пока что не знаю его, к сожалению. Да и не поймешь ты, обидишься, «по Фене» меня заругаешь, как принято в кругах твоего общения. В моей будущей Fene все слова исполнены смысла, у тебя же только стремление обидеть и оскорбить. Пошел ты в пень, «хулиган, вонючка». Лучше я прогуляюсь на свежем воздухе», — думал Шурик, открывая высокую дверь на улицу.

Внутри «Дуги» всегда легче дышалось, чем в стесненном коробками домов и закатанном в асфальт мегаполисе. Но сейчас, диво дивное, воздух приятно поражал поистине «альпийской» свежестью. Куда-то подевались все привычные промышленные и человеческие запахи: бензиновые выхлопы, пивные пары, ароматы еды, приправленной пестицидами, БАДами и прочими полезными химическими реагентами, запахи пота и парфюма, немытых собак и неистребимых кошек, подъездов и сырости. Пахло травой, лесом и отдыхом.

Никакого движения по улице Большой Морской не было. Пешеходы — не в счет. В Питере непременно двигался только транспорт, даже в пробках, ну и трамваи, на худой конец. Люди всегда брели, даже если пытались делать это достаточно энергично.

Так вот все машины стояли на дороге, обочинах, тротуарах в элегантной небрежности. Внутри некоторых сидели озадаченные люди и крутили по сторонам головами.

«Светофор у них там, что ли, сломался?» — подумал Шурик.

Несмотря на атмосферное празднество — столько свободного от оксидной зависимости кислорода — народ по привычке начинал переругиваться. Шурик поспешил к своему кафе, где подавали замечательный кофе и на входе висело зеркало с «портретом неизвестного» (см. Радуга 1). Впрочем, большая часть умудренных жизненным опытом прохожих, тоже старалась поскорее миновать непонятный участок, где машины вдруг разом встали, да еще и не в отведенных для этого местах.

Идти было легко. Ощущение — словно, отвалились с ног гири, которых раньше вроде бы и не замечал. «Будто сила тяжести уменьшилась, или я сильнее стал», — удивлялся Шурик. Он внимательно осматривался, пытаясь избежать любой опасности, которыми, как известно, столь богаты непонятные события. Но видимость, казалось, была ограничена. Чем? Шурик снял очки, чтобы протереть стекла, и с удивлением обнаружил, что без привычных с детства окуляров смотреть гораздо удобнее. «Да я не только сильнее стал,но и прозрел!» — озадачился он и решил, было, безотлагательно осмотреть себя на предмет обнаружения каких-нибудь новых органов или потери старых, но тут невдалеке завыла сирена. Пора отсюда убираться, чтоб не попасть в тягомотину свидетельских показаний, подозрительности и, не дай бог, обвинений невесть в чем.

Уже входя в кафе, Шурик удивленно зафиксировал, что и солнечный свет как-то изменился. Если раньше он был какой-то незаметный, то теперь — красноватый, словно сквозь фильтр. «Просто марсианские хроники какие-то! Или это внезапная песчаная буря, длившаяся одно мгновение, достаточное для того, чтобы завалить пылью и окрасить воздух в красный цвет. Было ж такое в Австралии, правда, длилось не один день. Или я пока не понимаю». Он также подумал, что может быть, самым правильным было бы вернуться в офис, позвонить Аполлинарию, но решил, раз уж пришел в кафе, то хоть перекусит слегка. Если бы что-то серьезное произошло, шеф обязательно бы связался. А телефон молчал.

Шурик прошел прямо к стойке, отмечая по ходу поваленные стулья, пустоту зала и толстый слой неведомой пыли вокруг. Можно бы было назвать это погромом, но ни одного разбитого стекла, ни сломанного табурета, ни луж пролитого спиртного — ничего. Людей нет — так ушли все, перевернув за собой стулья из чисто хулиганских побуждений. Фанаты «Зенита», принявшие, как закон, «джентльменское хулиганство»?

За стойкой оказалась официантка, хмуро глядящая на него.

— Ну? — сказала она. — Что-то раньше подобного обращения Шурик здесь не припоминал.