Чтение онлайн

Однажды, забавляясь в очередной раз с Книгой, он поднял глаза, и вдруг обнаружил, что прямо перед ним находится окно. Когда оно появилось в стене? Мальчик вскочил, опрокинув табурет. Сквозь стекло он видел центральную улицу города. Улица была полна людей, но в обычной этой городской картинке имелось что-то отталкивающее. Каждого человека мальчик прекрасно знал, собственно, это вообще был один и тот же человек — его друг. Падший друг. Его друг спешил куда-то. Шел, прогуливаясь. Стоял, глазея по сторонам. Бежал за автобусом. Ехал на велосипеде. Сидел на кромке тротуара, сидел на газоне скверика, сидел на корточках, прижимаясь к стене… Во всех лицах он выглядел одинаково привычно — затертая парусиновая куртка со слоганом на спине: «Пора бы и честь знать», дурацкая соломенная шляпа, обыкновеннейшие, давно не стираные штаны неопределенного цвета, немыслимо грязные старые ботинки. Штаны внизу заправлялись в длинные пестрые гольфы, и это было очень важной деталью его туалета. Внешний вид друга изобиловал, как и положено, чрезвычайно важными мелочами — гольфы на разных ногах обязательно разного цвета, один гольф приспущен, другой раскатан во всю длину, ботинки тщательно выпачканы, справа на куртке пацифистская бляха, лицо небрито с особым умением, на голове под соломенной шляпой фирменный — ёж из волос. Бесчисленное множество мелочей принципиальной важности.

Мальчик, остолбенев, смотрел в окно — на этот чудовищный парад. Почему-то ему не очень хотелось туда, хотя чего уж проще — прыгай, и ты среди своих! Он неуверенно подошел, ткнулся лбом в стекло. И очнулся: холодный камень привел его в чувство.

Таким было первое видение. Зачем оно понадобилось Книге? Причем здесь падший друг? Неясно. Вообще, личность друга загадочным образом повлияла на излечение пациента Кельи, хотя сам он, как персонаж, никакого отношения к случившейся истории не имел. И еще — мальчик, конечно, должен объяснить, почему он называет друга своего «падшим». И он объяснит. Сам.

Ушло видение, наполнив комнату новым страхом. Неужели схожу с ума? — подумал мальчик. Слабость заставила его опуститься на скамью. Спятил, — снова подумал он. Тут ему пришло на ум слово: это слово сильно удивило его. Откуда оно взялось в его сознании? И неожиданно понял — из фразы, прочитанной в Книге! Слово такое: «Детство». Оно ясно отпечаталось в памяти, каким-то образом увязавшись с только что увиденной неприятной картиной, и это удивило мальчика еще больше. Детство… Вроде бы светлое, хорошее слово… Он принялся натужно восстанавливать фразу из Книги. Фраза, разумеется, не далась ему дословно, однако смысл ее он сумел теперь понять! «Детство не оправдывает глупость» — вот о чем говорила страница.

Так Книга одержала первую победу.

Почему-то мальчик испытывал чувство, похожее на стыд. Нет-нет, это не было стыдом! Это было всего-навсего нечто похожее. А как же я? — спросил себя мальчик. Каким ходил я по улицам? Как выглядел со стороны? Что казалось самым важным? Долго он сидел и думал. Терзал мозг нещадно, но не смог вспомнить ни одной ВАЖНОЙ МЕЛОЧИ своего облика. Что-то сместилось в его голове, произошел какой-то необъяснимый провал в памяти, и это не испугало узника, наоборот — обрадовало.

Следующее видение так же пришло во время чтения. Вновь возникло знакомое окно в стене, а за ним — квартира друга. Друг сидел за столом, пред ним громоздилась куча коробок с дисками, лежал молоток, сам же он увлеченно занимался делом — вытаскивал наугад коробку из кучи, бегло прочитывал то, что на ней написано, затем либо откладывал в сторону, либо вытаскивал диск и разбивал его молотком. Выбрал коробку с надписью «любовь», издал восторженный возглас, отложил; выбрал «женитьбу» — отложил; диск «армия» разбил вдребезги, «ребенок» — та же участь. Подумав, разбил «женитьбу» и «любовь». И так далее. Работа спорилась, и вскоре остался единственный диск — «кресло». Тогда друг устало поднялся, вставил его в плеер, затем опустился в стоящее рядом кресло-качалку и принялся лениво раскачиваться. При этом он жадно ел яблоки. Он вытаскивал яблоки одно за другим из мусорного бачка, стоящего рядом с креслом, огрызки же складывал в вазу на столе. Что показывал плеер, было не видно.

Узник не мог заставить себя подойти к окну, он сидел, замерев, не пытаясь отвернуться, он смотрел, ничего не понимая, гадливо скривившись, и не заметил даже, как видение отпустило его. Более всего его поразил процесс уничтожения дисков с фильмами. Невозможно представить, зачем другу понадобилось такое варварство! Фильмы — это ведь… Человек был потрясен.

А придя в себя, сообразил, что увиденное — отнюдь не бессмыслица. Окно показало сконцентрированную до абсурда картину жизненного пути его друга. В самом деле, судьба у того сложилась изумительно просто. Можно сказать — банально. Рано влюбился, зачем-то женился, вскоре ушел в армию. Там ему резко не понравилось, и через пару месяцев он вернулся, естественно, по состоянию здоровья. Каким-то образом помог сосед по лестнице, врач по призванию, истинный кудесник (по правде говоря, сосед поступился принципами ради бабушки солдата). За время пребывания в армии молодая жена родила ему сына, на что друг, возвратившись, отреагировал очень своеобразно — бросил ее вместе с ребенком. Он вплотную занялся искусством. Он являл собой яркую творческую индивидуальность, это очевидно.

Что касается мусорного ведра со сладкими яблочками и хрустальной вазы с огрызками, то герой видения вечно искал вдохновения по всевозможным помойкам, откуда приносил в семью неожиданные гостинцы: чесотку, вши, триппер…

Подробности жизненного пути друга промелькнули в голове мальчика мгновенно. И снова он испытал нечто похожее на стыд. И снова перед глазами стояло прочитанное в Книге слово — «Долг». Господи, ну при чем здесь долг?.. Мальчик напряг память и в результате сформулировал суть фразы! «Долг длиннее жизни»… Затем с непривычным волнением решил поразмышлять о собственной жизненной ситуации, дабы успокоиться, дабы убедиться в правильности израсходованных лет, но вдруг обнаружил, что все забыл. Начисто. Помнил разве что свое имя… Тут же пришло облегчение, и это чувство было настолько большим, настолько сильным и приятным, что мальчик едва не заплакал, не в силах вместить его в себе.

Так он впервые захотел слез.

С этого момента он начал читать с упоением, хотя сознание его бурно сопротивлялось неведомым словам. Проснулась в нем настоящая страсть. И суть Книги постепенно открывалась — видение за видением. Они возникали во множестве — короткометражные истории за несуществующим окном — и как бы хотелось найти в их появлениях систему! Но это, увы, не дано никому: ни ему, ни вам, ни мне. Потому что мальчик читал, открывая Книгу наугад.

Пытаться читать по-другому — недопустимая самонадеянность.

Каждый раз он видел вроде бы привычные вещи, но здесь они казались неприятными и вызывали нелепое ощущение, похожее на стыд. Каждый раз он с болезненным удовлетворением обнаруживал утерю части воспоминаний о себе прежнем. И каждый раз видение непостижимым образом связывалось с каким-либо словом.

Мальчик наблюдал, как друг его пишет картину на окне собственной квартиры. Друг самозабвенно выстраивал мазок за мазком, пользуясь при этом только черной краской, и в конце концов закрасил стекла целиком. А затем тонкими полосками бумаги заклеил их крест-накрест. «Совесть» — такое слово одолело почему-то разум мальчика, когда ушло видение… При чем тут закрашенное окно? Свободное от развлечений время друг посвящал практической реализации «люмпен-культуры», общепризнанно считаясь художником. Естественно, свободным. И, кстати, с гордостью носил кличку Люмп. Впрочем, каждый в этом мире имел какую-нибудь кличку, не правда ли? Означенная люмпен-культура держалась на двух постулатах. Первое: внутренний мир — это вранье, его выдумали немощные старцы, а главное в человеке — внешнее, и все мысли, все поступки, все способы самовыражения человек подчиняет исключительно внешнему. Второе: только то, что запрещено, имеет хоть какой-то смысл, поскольку запретить — значит признать, запрещенное — значит идеально честное, а все остальное — либо сытость, либо ложь, либо лживая сытость… Подобные убеждения оберегали душу от света, проникающего с улицы, лучше черной краски.

А что для меня было главным? — тщетно спрашивал себя узник. — Каковы были мои убеждения?

Еще он видел, как друг прямо на улице избивал свою бабушку. Это был зверский спектакль! Стоял чудесный погожий день, и пацифистская бляха на куртке внука ярко блестела, отражая солнечный свет. Веселый зайчик, испускаемый бляхой, постоянно попадал мальчику в глаза, слепил, мешал смотреть, однако в целом происходящее было более чем ясно. А когда кулаки у миролюбца устали, и началась разминка ног, когда назойливое мельтешение нагрудного знака не могло уже скрывать жестоких подробностей, мальчик зажмурился. И видение растаяло. Осталось лишь слово — «Правда».