Шрифт:
Я поднимаю взгляд и вижу тебя — твою улыбку.
Это место, где нужно остановиться, вдали от неприятностей, от черного крыла [26] Сыщика, постоянно преследующего меня повсюду.
Она прекрасна. Она живая. Это жизнь, которая поскользнулась в грязи, но не хочет понять, что надо все бросить, и дарит мне еще один солнечный день, такой как этот, и жар глубоко внизу.
— Геррит Букбиндер.
Вздрагиваю и моментально разворачиваюсь: рука сжимается в кулак, готовая нанести удар.
26
Здесь намек на прозвище представителей инквизиции — «черные вороны».
Приземистый, дородный, седобородый коротышка с решительным выражением лица.
Он говорит со мной очень серьезно:
— Старина Герт из Колодца. Жизнь никогда не прекратит преподносить нам сюрпризы. Я мог представить все, что угодно, но конечно же не то, что встречу тебя. Да еще и здесь к тому же…
Пытливо вглядываюсь в незнакомое лицо:
— Ты меня с кем-то путаешь, дружище.
Теперь смеется он:
— Не думаю. Но это не особенно важно: здесь не вспоминают о прошлом. Я тоже, появившись здесь, доведенный до отчаяния, как и ты, вздрагивал от испуга, как дикий кот, когда произносилось мое имя. Ты был с ван Геленом, так? Мне говорили, ты присутствовал при взятии ратуши в Амстердаме…
Пытаюсь понять, кто передо мной, но черты его лица ничего мне не говорят.
— Кто ты?
— Бальтазар Мерк. Неудивительно, что ты не помнишь меня, но я тоже был в Мюнстере.
Должно быть, это ему рассказал Элои.
— И я тоже верил. У меня был магазин в Антверпене: я бросил все, чтобы присоединиться к братьям-баптистам. Я восхищался тобой, Герт, и, когда ты нас бросил, это стало тяжелым ударом не только для меня. Ротманн, Бокельсон и Книппердоллинг буквально сходили с ума, они были буквально на пороге безумия.
Имена, которые ранят, но, кажется, Мерк искренен — он хочет понять.
Я смотрю ему в глаза:
— Как ты выбрался оттуда?
— С Крехтингом-младшим. Его брата бросили в тюрьму вместе со всеми остальными, а его нет, в последний момент он умудрился вывести нас, когда сторонники епископа уже входили в город. — Тень ложится на его лицо. — Я оставил в Мюнстере жену, она была слишком слаба, чтобы последовать за мной, — она не вынесла этого.
— А ты решил окончательно остаться здесь?
— Я выпрашивал милостыню на улицах много месяцев подряд, меня даже однажды арестовывали, солдаты, знаешь, когда я вернулся в Голландию. Меня пытали, — он показывает свои опухшие пальцы, — хотели заставить признаться, что я был баптистом. Но я молчал. Было хреново, да, я кричал как сумасшедший, когда у меня вырывали ногти, но ничего не сказал. Я думал о своей Анне, похороненной в этой могиле. И молчал. Меня оставили в покое, когда решили, что я совсем сошел с ума… Элои привел меня сюда, спас мне жизнь…
Я оборачиваюсь, чтобы бросить взгляд на балюстраду: Катлин складывает белье в корзину и уносит его прочь.
— Она прекрасна, правда?
Мне хочется сказать, что сейчас она гораздо важнее наших воспоминаний.
Он на секунду кладет руку мне на плечо:
— Здесь нет ни жен, ни мужей.
Корчу гримасу:
— Я стар.
Он смеется — настоящий взрыв смеха. Такое впечатление, что я слышу этот звук впервые после того, как мое существование прервалось на годы.
— Ты просто устал, брат. Ты мертв: Геррит Букбиндер мертв и похоронен под стенами Мюнстера. Здесь ты Лот, тот, который не возвращается. Запомни это.
Рука у меня на плече. Я слежу за детьми во дворике, словно это сказочные создания. Дети-палачи из Мюнстера далеко в прошлом… маленькие монстры Бокельсона… Дети-инквизиторы, у которых кровь на руках.
— Кто эти люди, Бальтазар?
— Свободные духом. Они добились чистоты, отвергнув грех лжи, и свободны в своих желаниях — для них это и есть счастье.
Он говорит все это так естественно, словно объясняет порядок мироздания. Жар у меня в животе сменяется болью — для меня, для этого измученного тела — и такая простая будничная радость.
Рука чуть сильнее сдавливает мне плечо:
— Святой Дух во всех них, так же как и в каждом из нас. Они живут честно и открыто жизнью Божьей — им нет нужды браться за меч.
В глазах все становится туманным, словно я теряю зрение.
— Ты действительно веришь, что так оно и есть? Мы потеряли Царство, чтобы обрести его здесь?
Он кивает:
— Элои однажды сказал мне, что Царствие Небесное совсем не то, чего можно дождаться, оно не приходит однажды: будь то вчера или завтра и даже через тысячу лет. Это состояние души: оно существует повсюду и нигде… Оно в улыбке Катлин, в тепле ее тела, в радости ребенка.
Я понимаю, что мне хочется выплакать всю свою ненависть, страх, отчаяние, поражение. Но это трудно, больно. Мне приходится облокотиться на балюстраду.
— Для меня поздно.
— Никогда и ни для кого не поздно. Оставшись здесь, и ты поймешь это, брат.
— Элои хочет, чтобы я рассказал ему свою историю. Почему?
— Он верит в простых людей, униженных. Он верит, что Христос может возродиться в каждом из нас, в первую очередь в тех, кто изведал горечь поражений.
— Я видел лишь океан ужаса — он у меня за спиной.
Он вздыхает, словно действительно понимает:
— Пусть мертвые хоронят своих мертвых, чтобы живые могли возродиться к новой жизни.
Урок Спасителя.
— А тебя он тоже об этом просил?
— Нет. Я сумел выбраться из той пропасти, в которой ты погряз.
Не знаю, как это произошло. Наверное, само по себе — мне никто ничего не говорил, но я неожиданно понял, что вытесываю колья для ограды огорода. Я начал отвечать на приветствия всех встреченных, и молодой чесальщик даже спросил моего совета, как ему лучше наладить свой станок.