Пылинки
Шрифт:
– Искупаемся?
Было жарко, где-то в дымке плыли яхты, тяжёлый жаркий воздух давил на виски.
Девушка поднялась на небольшую скалу, выгнула спину и прыгнула в море, и потом я только и наблюдал, как она стремительно уплывает вдаль к этим самым яхтам и этим самым облачкам, рассекая волны, как подводный житель, дельфин или рыбка. Я смотрел и понимал, что это уплывает моя любовь, потому что и плаваю я плохо, и со скалы никогда не прыгну, да и яхту ей вряд ли когда-нибудь куплю.
Когда девушка вернулась, я достал полотенце и бережно обтёр её бронзовое тело, налил полстакана «Хереса» и улыбнулся, но провожать её до гостиницы не пошёл и стихи ей больше не читал.
Сегодня был в гостях в семье – династии программистов. Сын двадцать лет программист. Папа сорок лет программист и дедушка шестьдесят лет программист. Дедушка гладил меня по лысеющей голове и говорил:
– Я ещё первый луноход на перфокартах программировал.
В детстве меня так по голове гладил мой дед и, показывая на памятник Т-34, говорил:
– Я на этом танке въезжал в Берлин.
В последнее время стал понимать старорежимных людей, выживших в революции и живущих при советской власти. Что они чувствовали, когда читали новые газеты и новые книги, смотрели новое кино и новый театр. Вот так включишь телевизор – и сразу начинаешь понимать.
После смерти самые тяжкие грешники попадают в «ИКЕА». Они бесконечно ходят в лабиринте вещей, хватают, что ни попадя, и потом на кассе вопят: «Откуда эти грехи, откуда эти пятнадцать тысяч рублей, я не мог убить старушку, зачем мне эта сиреневая ваза, зачем мне девяносто восемь квадратных свечей, я не ем фрикадельки, я ненавижу кофе!»
«Ешь, ешь, пей, пей, жри», – твердят ему черти, пробивая чек и опуская в чан со смолой.
Федора Чистякова я видел в двух метрах в общаге ДАСа (если это слово говорит кому-нибудь что-нибудь) в 1988 году, тогда ещё никому не известного и признанного разве что в Питере. Он вошёл с трудом в маленькую комнату. Был, похоже, под воздействием горячительных напитков. От падения его спас только стул и аккордеон. Он вдохновенно тридцать минут пел все свои десять песен. Сейчас бы я подбежал к нему и расцеловал его, но тогда меня мучили гордыня и комплексы, и я просто, потрясённый, уехал в общагу мех-мата МГУ искать его кассеты. Потом долго слушал и не мог понять, почему я к нему даже не подошёл.
– Вячеслав Анатольевич, – обратилась ко мне соседка-кассирша «Магнолии» Лидия Семёновна, – возьмите мою Полечку на хоккей.
– Вы что, – говорю, – Лидия Семёнова, ваша Полечка Шуберта на рояле играет, Шнитке слушает, картины Куинджи в Третьяковке смотрит, Воденникова читает в подлиннике, какой ей «Спартак – чемпион!»
– Вы не понимаете, Вячеслав Анатольевич, моей Полечке нужен тиран, чтобы кулаком по столу стукнул, борща после работы потный съел, завалился на бок и захрапел.
– Вы что же, Лидия Семёнова, думаете, что на хоккее одни полудурки?
Лидия Семёновна хитро улыбнулась и заискрилась:
– Ну а как, смотрите, что они там вытворяют, Полечке такой и нужен. Где она в Третьяковке полудурка найдёт?
Я задумался. Я очень люблю, когда женщины ходят на хоккей, их там очень много. Они красивые и нарядные, в шубах, в бриллиантах, жуют мороженое и жмут на кнопки мобильных телефонов.
Я всегда с удовольствием на них смотрю. Но сейчас, внимая просьбе Лидии Семёновны, я стал думать иное и, возможно, даже плохое. О, бедная Полечка!
Конец ознакомительного фрагмента.