Пятиозерье
Шрифт:
— Извини...
Он заставил себя улыбнуться. Получилось с трудом:
— За что? Ты же не виновата, что последние пятнадцать лет нам старательно вколачивают в головы: служить Родине надо, вынося утки за больными, а война не то гигантская компьютерная игра, где у каждого куча запасных жизней, не то серия телерепортажей, персонажем которых ты никогда и ни за что не станешь...
— А что пытаешься вколотить в головы мальчишкам ты? Что отправиться в чужие горы и вернуться в цинковом гробу — мечта любого мужчины?
Леше было не в новинку слышать такие речи. Многие из персонала лагеря попрекали его за милитаризм. Алина завела подобный разговор впервые.
— Насчет мечты не знаю. Каждый мечтает о своем. Но иногда приходится идти на войну — в чужие горы, или в джунгли, или в пустыню — и тогда надо уметь побеждать. Этому и учу.
— Но зачем?! Зачем нам победы в чужих джунглях и горах? Наши деды победили немцев, а теперь, кто дожил, получают гуманитарные подачки из Германии. И берут — чтобы не голодать. А внуки продают их ордена на блошиных рынках Европы... Я была в Польше, сама видела... Кому и зачем нужны твои победы?
Леша на секунду задумался. Потом предложил:
— Знаешь что? Давай отложим этот разговор. На пару дней. Хочу показать одно место, тут неподалеку. Я своих пацанов каждую смену туда вожу. Многим там становится понятней — зачем ходят на войну.
«Что же за таинственное место? — заинтриговано подумала Киса. — Вроде нет поблизости никаких мемориалов и музеев боевой славы...» Но кивнула утвердительно: сходим.
Закревский продолжал:
— А что касается меня, то я наигрался. С лихвой. С избытком. Но если будет надо — за спинами нынешних мальчишек прятаться не буду, не беспокойся. Выступлю играющим тренером.
В его последних словах сквозила обида.
Киса смотрела ему в глаза, губы ее шевельнулись, словно она хотела сказать что-то еще, но не сказала. Леше показалось, что глаза ее подозрительно поблескивают.
«Черт возьми, опять что-то не то ляпнул, — смущенно подумал Закревский, — совершенно я разучился общаться с восемнадцатилетними девушками, заладил про войну, а ей ведь совсем о другом говорить хочется, и делать совсем другое, и это правильно, каждому свое, а когда знаешь, что тебя ждет такая вот Киса — пройдешь сквозь всё, и вернешься обязательно... а по уму, надо бы пригласить ее на сегодняшнюю дискотеку, и... ладно, сиди уж, старый пень, куда тебе в тридцать два года с ней, не смеши народ...»
Алина все смотрела на него, и он чувствовал — ждет чего-то, и не знал, что должен сказать. Не выдержал, отвернулся, стал заваривать чай, — хотя сам больше не хотел, да и Киса желания не высказала.
Она заговорила, глядя ему в спину, так было легче.
— Леша... Я не хотела тебя обидеть, извини... Просто... Я ничего не знала про эту дурацкую игру, увидела чемодан, форму и подумала, что ты опять... собираешься туда... И мне стало страшно, потому что... потому что...
Она набрала полную грудь воздуха, словно готовилась нырнуть в холодную воду, и выпалила в лицо Закревскому, уже снова развернувшемуся к ней:
— Потому что я люблю тебя, дурак!
Он молча смотрел на нее, и Алина не понимала значения взгляда.
— Я смешная и глупая, да?
«Вот тут бы и надо сказать, — подумал Закревский, — что ты вовсе не смешная, и уж тем более не глупая; нет, ты — хорошая, ты милая; нет, нет, нет! — все не то — я не знаю, какая ты, но какой бы не была — ты лучшая...» Но он так не умел и сказал с обычной своей улыбкой:
— Ну конечно же, ты на редкость смешная. И при этом ужасно глупая.
Она шагнула к нему, она слышала только то, как это было сказано, а голос ласкал и звал, говорил не то, что слова, и через мгновение они стали не важны и не нужны,..
Спустя несколько минут — пока Закревский переводил дыхание — Алина скользнула к двери и решительно задвинула щеколду.
05 августа, 14:59, ДОЛ «Варяг», берег озера
Плаврук Пробиркин занимался своим прямым и непосредственным делом — руководил процессом обучения плаванию.
Тихий час закончился, и у Доктора проходило занятие с малышней из одиннадцатого отряда (врач Нина Викторовна разрешала им купаться лишь после обеда, когда вода достаточно прогревалась).
Занятие — после десятиминутной разминки на суше — происходило в купальне-"лягушатнике", тридцатиметровом дощатом сооружении, утонуть в котором даже теоретически не представлялось возможным.
Истомленные зноем малыши, с завистью поглядывавшие на купавшиеся с утра старшие отряды, ринулись в воду с визгом и дикими воплями, как степная орда на взятый приступом город. Акватория «лягушатника» стала напоминать густо заправленный суп, фрикадельки в котором страдают буйным помешательством...
Пробиркин, понятно, в этот содом не полез — расхаживал по деревянному настилу, отделявшему купальню от озера, и упорядочивал броуновское движение: уворачивался от взлетающих во все стороны фонтанов воды, пытался перекричать вопящий хор, дул в заливистый судейский свисток, — и завидовал Леше Закревскому, на занятиях которого подобный бедлам отчего-то никогда не случался.
Наконец относительный порядок был восстановлен. Посчитав, что водная разминка выполнена и перевыполнена, плаврук перешел непосредственно к упражнениям.
Проводить занятия Доктор любил, несмотря на почти полное отсутствие педагогических способностей. И сейчас, командуя своими «лягушатами», не на шутку увлекся, не обращая внимания на происходящее вокруг купальни.
Как на настиле, рядом с ним, оказался худощавый белоголовый паренек, Пробиркин не заметил. Увидел его краем глаза, когда мальчик находился уже в нескольких шагах, и опять не обратил внимания. Плаврук как раз дошел но упражнения «поплавок» — смотрел на тридцать покачивающихся на поверхности спин и попок (головы и обхваченные руками колени скрывались под водой), мысленно и аккуратно отсчитывал секунды, стараясь, чтобы разные по длительности произношения числа звучали — точнее, беззвучно произносились, — за примерно одинаковые промежутки времени. Секундомер Пробиркин сегодня опять забыл, такое с рассеянным Доктором случалось часто.