Пять президентов
Шрифт:
Миллер и сам волновался не меньше. Он даже снял свои массивные очки, чтобы протереть стёкла, как будто ему предстояло сейчас что-то увидеть, а не услышать.
— Хочу вас предупредить, — сказал Миллер, прежде чем пустить магнитофон. — Я встретил Чвиза в коридоре, столкнувшись с ним у дверей своего кабинета. Начала разговора здесь нет, но там, в коридоре, было сказано лишь несколько слов — я, право, не помню, каких именно.
Бесшумно двинулась кассета, даже шипением не нарушая мёртвой тишины, и Гард услышал голос Чвиза, прозвучавший так близко и так реально, что лишь усилием воли он заставил себя не оглянуться.
«…ровно на пять минут, я очень тороплюсь. Откровенно говоря, никак не ожидал вас сейчас увидеть. Спасибо, я сяду. Вы были у Роуса?»
«Нет, в Бред-Харре».
«Коньяк? А где ваш знаменитый стерфорд?»
Наступила пауза, во время которой Гард услышал, как булькает жидкость и как горлышко бутылки мелко и дробно стучит о край рюмки.
— Чвиз никогда не пил, — успел сказать Гарду Миллер, прежде чем пауза кончилась. — Во всяком случае, такие крепкие напитки. Я сразу понял, что ему не по себе.
«Что случилось, профессор? — услышал Гард спокойный голос Миллера. — Уж не влюбились ли вы?»
«Мне не до шуток, Эдвард. Звонил Дорон».
«Сегодня?»
«Он был у президента».
«Не хватит ли вам одной рюмки, профессор?»
«Пожалуй, вы правы, Миллер. Дорон сказал, что нам дали деньги и дали срок. Я не уверен, что вы меня правильно поймёте и что вообще кто-нибудь способен меня понять, но мне стало страшно…»
В этот момент послышался звук опрокинутой рюмки и резко отодвигаемого кресла.
— Ему стало плохо, — сказал Миллер Гарду.
«Нет, нет, не волнуйтесь, — услышал Гард голос Чвиза. — Я, вероятно, просто пьян».
«Присядьте, профессор, у вас и так неважное сердце. Стоит ли нервничать раньше времени?»
«Ах, мне бы ваши годы, Миллер!.. Скажите мне как своему коллеге и соавтору: вы думали когда-нибудь о том, что нам с вами придётся отвечать перед историей?»
«С меня вполне достаточно отчитываться перед Ирен, которая даже сегодня спросит, где я так поздно задержался».
«Вы это серьёзно, Эдвард? Я никогда не мог угадать, где вы говорите серьёзно, а где шутите… Но вы думали о том, что наши потомки не простят нам, если установка будет создана? Вы это понимаете? Или вы думаете, что Дорон будет дублировать вместо солдат коров? Но что Дорону, который ответствен лишь до тех пор, пока он физически существует? А мы живём и после нашей смерти…»
«Вы что-то рано о ней заговорили, профессор».
«Ну ладно, хорошо, поймите меня правильно. Я знаю, что у меня просто не хватит сил бороться с Дороном, если в такой борьбе вообще есть смысл. Но, честно говоря, я до сих пор не понимаю вас. Что вы хотите? Что вы намерены делать? Вы стали осторожны…»
«Коллега, вам нельзя много пить».
«Ну вот, так я и знал, вы совершенно не приемлете разговоров на эту тему. А мне чрезвычайно важно знать, Миллер! Чтобы решить, что мне делать. Ну, что мне делать?»
«Я отвезу вас сейчас домой, а утром…»
«Поздно. Конечно, я чудак, с вашей точки зрения, но вы знаете: я упрям в своём чудачестве. В конце концов, одной ногой я уже в могиле, и вот я стою перед вами, а на самом деле…»
«Профессор, я никогда не думал, что одна рюмка…»
«Как мне хочется всё бросить и уйти, исчезнуть, раствориться, плюнуть на Дорона, на эту страшную установку, даже на вас, простите мне, ради Бога, такие слова!»
«А потом?»
«Потом? Какое мне дело, что станет потом? Когда вам, Миллер, будет столько лет, сколько мне сейчас, вы тоже серьёзно задумаетесь над тем, с какой совестью лучше отправляться на тот свет. Ладно, мне пора, я и так уже заговорился».
Часы в кабинете Миллера чётко пробили шесть раз. Гард поднял глаза и убедился, что звук идёт с плёнки магнитофона, так как реальным часам ещё предстояло минут пятнадцать повременить до боя.
«Прощайте, коллега», — сказал Чвиз откуда-то издали — вероятно, от двери.
И плёнка кончилась. Несколько минут они сидели молча, и наконец Гард нарушил тишину:
— Пожалуйста, профессор, включите с того момента, где Чвиз говорит о могиле, в которой он стоит одной ногой.
Кассеты завертелись в обратную сторону, и Гарда даже передёрнуло, когда он услышал голос Чвиза, перешедший в визг и действительно ставший потусторонним. Но вот наконец:
«…одной ногой я уже в могиле, и вот я стою перед вами, а на самом деле…»
«Профессор, я никогда не думал, что одна рюмка…»
— Спасибо, — сказал Гард. — Только вы зря, Миллер, перебили его мысль.
Миллер ничего не ответил, и в комнате опять наступила тишина.
— Позвольте вам задать один вопрос, профессор, — тихо произнёс Гард, глядя на Миллера в упор. — Почему вам пришла в голову мысль записать этот разговор с Чвизом?
Миллер сел в кресло напротив и, тоже глядя в упор на Гарда, спокойно сказал:
— С некоторых пор, Гард, — а что я имею в виду, вы прекрасно понимаете — я стал принимать некоторые меры по самозащите. Но разве сам факт записи вызывает у вас какие-то подозрения?
Гард пожал плечами.
— Не знаю, быть может, в ваших сомнениях и есть резон, — продолжал Миллер, — но я привык теперь записывать все разговоры, которые ведутся со мной, по крайней мере в этом кабинете. Надеюсь, вы не обидитесь, если узнаете, что и эта наша беседа…
Миллер перевёл рычаг магнитофона, и Гард услышал собственный голос:
«…задать один вопрос, профессор. Почему вам пришла в голову мысль записать этот разговор с Чвизом?
— С некоторых пор. Гард, — а что я имею в виду, вы прекрасно понимаете — я стал принимать некоторые меры по самозащите. Но разве сам факт…»