Чтение онлайн

Мокрые репьи цеплялись за штаны, под сапогами вминались в грязь травяные плети. Невидимая птица самозабвенно голосила из ветвей, рассыпалась такими чистыми трелями, что замирало дыхание. Арсений, пожалуй, так и до места дошёл бы пешком, чем на воняющем соляркой тракторе ехать.

Муж сестры, баскетбольных габаритов детинушка с ясными глазами, отрекомендовался Григорием. Говорил он мало, но вдумчиво, руки пожимал осторожно, боясь ненароком сломать хрупкие инженерские лапки.

Зато обещанный трактор оказался на диво крохотным, почти игрушечным: узкая кабина без единого стекла, кузов облупленный, на руле самодельная нитяная оплетка. Арсений сунулся в кузов, подозрительно принюхался: не хватало на ошмётки навоза рюкзак укладывать.

Изнутри пахло травой, мокрой землёй и почему-то корицей.

Трактор зарычал, охваченный крупной дрожью. Пласт жирной глины отвалился с колеса.

– Ты нас близко не вези, чтоб не распугать!
– орал Михалыч, перекрывая грохот мотора.

– На поле высажу.

– Сами-то ловите?

– Не.

– А чё так?

Григорий неопределенно дёрнул шеей. Умявшись в кабину, он будто выпирал из нее плечами и коленями, макушкой упираясь в потолок.

Интересно, это ему за провинность какую-нибудь мелкий трактор достался?

Раскисшая дорога пьяно вихлялась в полях. Выстроились на пригорке деревянные дома, накренившись каждый в свою сторону, как радикулитные старички. С годами все они приобрели общий, буро-седой цвет; и только смутно угадывалось, что вон тот в молодости красили в желтый, а этот, на углу - в голубой.

– Малаховка, - прокричал Михалыч.
– Тут сестра у меня.

Дорога свернула в расхристанный дождём горох, ухнула с косогора и утонула в широченной луже. Трактор взвыл, густая жижа взметнулась веером.

Михалыч наклонился к кабине:

– А это чего там, слева?

Налево действительно мираж образовался. Серые замковые стены вздымались над полёгшим горохом, блестели ярким цинком крыши, а у подножия вроде черных ниток натянуто. Колючая проволока, не иначе.

За стенами торчал замок красного кирпича, растопырив во все стороны башенки, балкончики и - апофеозом - выставив спутниковую тарелку вместо флюгера.

– Новый русский живет.

– А-а-а...
– протянул Михалыч со смесью уважительности и презрения.
– А чего это он так далеко забрался?

Григорий пожал могучими плечами и вывернул трактор прямо в заросли. Хлестанули мокрые ветки, и внезапная тишина обрушилась на рыболовов.

– Приехали, - буднично сообщил тракторист.

Пока Михалыч совал Григорию поллитру и заручался обещанием забрать их непременно в три часа воскресенья, пока вконец очуманевший Щербина ломился в кусты по внутренней надобности, Арсений распрямлял затёкшие конечности и потягивался до хруста в суставах.

Впереди тянулся луг, усыпанный блестками куриной слепоты, и лохмотья кустарника. Взъерошенные ивы торчали безо всякого порядка, вольготно разбросав длинные плети. Поодаль они выстроились в линию, обозначая берег невидимой отсюда реки.

Звенели кузнечики.

– Удачного клёва, - пожелал на прощанье Григорий, и грохот мотора вспорол воздух.

– Почти вся наживка сбежала, - сокрушался Ванька, потрясая банкой, где копошилось десятка два муравьёв.

Арсений молча распаковывал палатку. Насаживать муравьёв на крючок он не любил - брезговал. Впрочем, опарыша и вовсе в руки бы не взял, предпочитал "чистую" наживку: крупу там, кукурузу, хлеб. Червяков, на худой конец: отчего-то дождевые червяки казались ему интеллигентнее.

– Брось ты, Вань, - благодушно отозвался Михал Михалыч.
– Лучше кашу достань, у меня в рюкзаке перловка готовая. Сейчас прикормим сразу, а как почуют, тут мы и...

Над оранжевым полотном палатки зависла стрекоза. Разводила устрашающие жвалы и вроде даже глазищами крутила, высматривая добычу.

Арсений потянул ткань; стрекоза мигом порскнула в сторону и исчезла.

– Я их тут недели три назад прикармливал. Лещи тогда шли - размера сорок пятого... с подошву, в смысле. Жирные такие, горбатые. У меня жена их не любит, костлявые, говорит. Дура, что с нее возьмёшь...

Оранжевый шатер вырос среди травы диковинным цветком. Рядышком, под толстой ивой наладилась куча веток для будущего костра, улеглись в ряд чехлы с удочками.

Щербина гулко заглатывал минералку из пластиковой бутылки.

– На хлебный мякиш попробуем, на кукурузу хорошо идет, бывает. Прошлым летом я на кашу ловил, так не поверите - такая плотва клевала! Во какая.

Арсений обошёл палатку по второму кругу, выдёргивая колышки и снова забивая их чуть поодаль, растопыривая капроновые струны растяжек. Выпрямился медленно, но все равно кольнуло в поясницу, и привычно подумал, что заняться бы физкультурой, вот хоть вечерами по парку бегать...

– Ну, за прибытие, что ли?
– Щербина подставлял стаканчик под горлышко поллитровки. Когда только успел достать, свинтить пробку.

Михалыч разворачивал пакет с бледной перловкой, блаженно щурился на тихую воду.

– Хор-рошо! Красотища-то какая, а?

Арсений на мгновение зацепился взглядом за дрогнувший лиловатый стебелек. А уже в следующую секунду все смешалось в безумную круговерть.

Тугое полотнище стегнуло Арсения по лицу. Прыгнули в небо лохматые ивы, обожгло холодом, хлынула в рот тина.

Выдернулся из воды, кашляя и ругаясь одновременно, выплевывая мерзкие илистые ошмётки. Толстый стебель кувшинки запутался в пальцах.

Несвязно и визгливо кричал с берега Михалыч. Отчего-то не ему кричал, а вроде бы Щербине. И нехорошая рябь шла по воде, будто дрожала земля.

Порыбалили, называется. Всю рыбу распугали.

Арсений проморгался и едва обратно под воду не ушёл.

Над берегом торчал невесть откуда взявшийся... пупырь. Громадный выпуклый холм, поднявший к небу толстенную старую иву, и с десяток деревьев помельче, и лохматые кусты, и обмякшую палатку, горевшую оранжевым лоскутом с макушки.