Шрифт:
посвящается Эдуарду Лимонову
У меня был пистолет. Черный. Мне нравилось держать его в руках. Ладонь согревала холодный металл в руках, и приятная тяжесть пистолета давала ощущение власти. Да, у меня был пистолет, и я работал в церкви. Пистолет нам, церковным сторожам, выдали после того, как храм дважды пытались ограбить. Дать оружие молодым пацанам по чуть за двадцать было плохой идеей. Но об этом позже.
Тогда я курил. Курить «Приму» было дешевле, поэтому я брал ее по две-три пачки на ночь. Работал сторожем в церкви, по ночам писал рассказы. Писал и курил в подвале, где была церковная кочегарка. И зимой, и летом.
Церковь была новой, отдельных пристроек для сторожей не было, поэтому спал прямо в притворе. Зимой перебирался в храм. Спал на лавке, обнявшись с трубой. В темноте на меня смотрели суровые лица Николая Угодника и Серафима Саровского, освещаемые в темноте лампадами. Ветер завывал и казалось, что кто-то поет уныло и протяжно, словно призраки.
Был ли я верующим? Нет, не был. Тогда что я там забыл? Инаковасть. Вот, что влекло меня сюда. Церковь, она как бы находилась между миром живых и мертвых, ровно посредине. И я был на этой середине.
В те церковные времена я познакомился с ней, Маринкой. Ей было лет двадцать, пухленькая блондинка с четвертым, переходящим в пятый размером. Работала она журналисткой в провинциальном журнале. Умная и немного глупая. Кропала, конечно же, стихи. Как всякая творческая личность. Стихи были плохими, а грудь хорошей, что меня в ней и привлекло. После месяца необходимого провинциальной девушке для соблюдения приличий, я ее трахнул.
Произошло это в Парке Победы. Построен этот парк был на месте кладбища, где хоронили героев войны. Старые могилы привели в порядок, положили на них помпезные мраморные плиты. Вот на такой плите я и всадил ей. Она лежала на могилке, а ее большие и белые груди колыхались в такт движениям. Тогда я вспомнил о войнах СС.
В Германии времен Рейха элитные войны СС занимались сексом с лучшими арийскими женщинами на могилах героев в надежде, что дух славных предков перейдет мистическим образом новым зародышам. Моему зародышу не повезло. Маринка потом истечет им и кровью в больнице. Мертвое к мертвому. Но это будет потом. А пока я продолжал курить «Приму» и писать. Переводил тонны бумаги, переделывая снова и снова синие на серой бумаге тексты.
Длинными ночами в церкви было еще одно развлечение – поход в магазин за сигаретами. Я брал с собой оружие. Потом, когда доставал деньги из карманов, как бы между прочим, выкладывал на прилавок ствол. Мне доставляло удовольствие наблюдать за ужасом на лице продавщиц, который вызывал у них вид оружия. Девяностые уже закончились, но не так давно.
Конец ознакомительного фрагмента.