Птичьи права, Гордон Гарри Борисович

Птичьи права

на обложку

Гордон Гарри Борисович

Шрифт:

«Плавно в зеленой воде куполами колышут медузы…»

Плавно в зеленой воде куполами колышут медузы, Теплая осень грядет в муаровый мир скумбрии, Словно опавшие листья, скаты на дне распластались. Осень. Цветенье планктона, ржанье морского конька. Сумрачен чайки полет, ошалела улыбка дельфина, Ветер по пляжам пустым носит сухую траву. Осень, спадает вода, обнажаются в скалах пещеры. Осень. В безмолвные волны падает фиговый лист…

«Маленький внук Посейдона по нагретым ракушкам ступает…»

Маленький внук Посейдона по нагретым ракушкам ступает. Месяц восходит из волн, темная ночь наступает. Медным трезубцем дитя собирает погибшую рыбу, И зарывает в песок, морскою травой обернув. Горькие шепчет слова маленький внук Посейдона. На круглых коленках его песчинки, прилипшие к телу, Ветер пришел и глядит, как рыбу хоронит бог. Грозен старик Посейдон, не велит пустяком заниматься. Землю колеблет он, брызгами чаек стреляет, Не ведает одного: пока существуют внуки, Будет кому на земле погибших друзей хоронить.

РОМАНС

Рушатся обрывы, известняк крошится, Горько пахнет вечером белая полынь. Человек скучает, не может решиться: Что же делать прежде — вымести полы, Починить калитку, отварить картошку, Посидеть подумать, передать привет… Ах, пишите письма, потому что тошно, Тошно есть картошку, если писем нет. Ах, полы метите, потому что ветер Задувает в щели мусор и песок. Потому что рухнул, верьте иль не верьте, Тот обрыв, где пели и кустарник сох. Ах, да почему бы вам не сделать веник, Веник из полыни, белый и большой, Вы бы этим веником, ах, в одно мгновение Подмели и в доме бы стало хорошо…

«В сарае мышь тасует карты…»

В сарае мышь тасует карты, Глаза бессонны и красны. Глухие штормы и накаты За окнами тасуют сны. И не уснуть. И мир огромен, И муха тычется в висок… Как пассажиры на перроне Томятся чайки. И песок Крошится под ногами чаек, И шорох носится в кустах. Уходят волны, не причалив, И не приходят поезда. Ночь бесконечна. Тьма и сырость. Лишь загорланит во весь дух Какую-то — особой силы — Волну почуявший петух.

ГОСТЬ

Войдите, светлый человек, Вот здесь порог, не ушибитесь, И улыбнитесь, улыбнитесь Стакану чая и халве. Скрипит под стулом половица, На подоконник сядет птица И твердым клювом о стекло Начнет застенчиво стучать. И мы обрадуемся птице Как поводу разговориться, И не придется нам скучать. И мы заговорим о лесе, О том, о сем, и ни о чем… А птица выстукает десять И вдруг окажется сычом. И ночь предстанет перед домом Сычу ответив на кивок, И запахом тепла ведомый Придет под окна серый волк,

* * *

И мы посмотрим друг на друга. Сверчок отыщет пятый угол И затоскует до утра… И вы промолвите: — Так поздно, Я ухожу, пока не поздно, Прощайте, дома ждет жена. И за калиткой дрогнет воздух, И вновь сомкнется, как стена.

«На нашей улице огонь…»

На нашей улице огонь. Соседи жгут сухие листья, Метлой метут, чтоб было чисто, Не оставляют ничего. Так много листьев накопилось. Вот где-то лампочка разбилась, Нестрашный выстрел, звон стекла, Стук закрываемой калитки, Слюдой дорога затекла, На винограде след улитки, И в дыме — запахи борща, И сырость мытой винной бочки. Здесь делают вино сообща, И выпивают в одиночку. А осень зреет не на шутку. Деревья, словно звери, чутки, Дрожа, отряхивают листья, Отчетлив дальний разговор, И ходит, ходит в каждый двор, Худая, тявкая по-лисьи, Собака в поисках добра, А может, своего двора. На пустырях светлеют лужи, В них гибнет давняя гроза, И зябнут лапки у лягушек И очень чешутся глаза…

«Лампа гасла и коптила…»

Лампа гасла и коптила. В этот час по всей Руси Керосина не хватило. Долго дождик моросил. В этот час по всей долине Полиняли ковыли. Навсегда размокло в глине Птичье имя «каолин». Растекшись по бездорожью, Молча сгинуло в грязи. Стекла исходили дрожью, — Долго дождик моросил. Пробираясь к дому, пячусь — Что ни лужа — водоем. В рукаве набухшем прячу Имя теплое твое.

«Под вечер волны разбежались…»

Под вечер волны разбежались, Теряет море синеву, Пчела, поспешно плод ужалив, Свалилась, мертвая, в траву. Теряют цвет песок и камни, И вот, лишенное огня, Пустое солнце в воду канет Пчелой, ужалившей меня. И, помолчав на все лады, Уходит море. Осторожно Меня одаривая дрожью, И чистотой своей воды.

«Я выбрал место до утра…»

Я выбрал место до утра На берегу крутом, Средь пыльных посторонних трав Под горестным кустом. Лежал на ржавом берегу И в темноте белел, И слышал прошлогодний гул Ушедших кораблей. А ночь была, как «ничего,» — Тиха и нехитра, Лишь в море ссоры нищих волн, Да пенье комара. А ночь была, как «что с тобой?» Как «подойди ко мне,» И как бесшумная любовь Ромашек меж камней…

«Плотнее закутавшись в крылья…»

Плотнее закутавшись в крылья И клювы откинув назад, Усталые птицы закрыли Свои пожилые глаза. И ветры, как праздные боги Высоких сомнений полны. И долго их голые ноги Белеют левее луны…

«В пыльных зарослях чепухи…»

В пыльных зарослях чепухи, Где ученая муха живет, У которой зеленый живот, И которая пишет стихи, Мне пришлось побывать вчера. В трудных поисках простоты, Откровения и добра Я обшарил пустые кусты. Ничего там хорошего нет: Лишь хромой паучок-сосед, Да мышиное средоточье, Да мушиное многоточье, Да подкову какой-то осел На удачу оставил. И все.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10-20