Галина Илюхина родилась в Ленинграде, живет и работает в Санкт-Петербурге. По образованию юрист. Автор пяти книг стихов – «Пешеходная зона» (СПб, 2006), «Ближний свет» (СПб, 2010), «Птичий февраль» (СПб, 2013), «Колокольная горка» (СПб, 2016) и «Прощение славянки» (СПб, 2018). Лауреат литературных премий «Молодой Петербург», «Русский Гофман», «Преображение России» им. С. Н. Сергеева-Ценского, обладатель Специального приза Волошинской премии, дипломант Международного Тургеневского конкурса «Бежин луг» и др.
Одна из основателей и организаторов ежегодного международного литературного фестиваля «Петербургские мосты», а также автор и куратор множества других литературных проектов.
Стихи публиковались в журналах «Юность», «Новый берег», «ШО», «Дружба народов», «Звезда», «Аврора», «Зарубежные записки», «Дети Ра», «Интерпоэзия», «Крещатик» и других российских и зарубежных изданиях, переведены на английский, польский, украинский и испанский языки.
Член Союза писателей Санкт-Петербурга, Союза российских писателей и Русского ПЕН-центра.
Петербург, Питер, Питер Брейгель. Атмосфера мягкой сумеречной зимы, точность поэтического рисунка, внимание к деталям и в то же время умение обобщить картину взглядом, моментально от этих деталей отдаленным, роднит стихи петербургского поэта Галины Илюхиной с живописью великого малого голландца. Птица Брейгель – метафора этого призрачного, летучего родства душ, мест, времен. Для меня один из критериев ценности стихотворения – желание запомнить его наизусть, чтобы потом можно было возвращаться к нему независимо от близости книжного шкафа. Многие стихи Галины Илюхиной обладают способностью не только взлететь, но и птичьим коготком зацепиться за какую-то складку моего сердца и памяти.
Леонид Юзефович
Питер. Брейгель
Снег. Очертания домовтак мягки, будто из бисквита.Хвосты пушистые дымовиз труб виляют домовито.Вот пёс на заячий манервзрыхлил прыжком сугроб лохматый,и дворник, словно гондольер,плывёт, орудуя лопатой —безмолвный медленный гребецв похмелье собственного стикса, —и трогает железной фиксойморозца ломкий леденец.Тишь, как в стране глухонемых.Лишь небо фетровое брея,вещает тщетно птица Брейгельо мнимой мягкости зимы.
Птица
Волхвовать-колдовать не научат вальяжные карлики:вся наука – насыпать на жертвенный камень зерно,и, на шкуре шмеля развалясь, пустословить – о карме ли,о душе ли, о роли в большом лилипучьем кино.Говорят, не летает – что стали, мол, крылья тяжёлые,что на жилистой лапе эмалевый перстень-финифть…Но молчат, что она поселяется в буйные головытех, кто смог хоть однажды с ладони её покормить.Механический звон или шёлковый голос сиреневый?Сумасшедший размах её крыльев – роскошная тень:подымаешь глаза, и не видишь, как тает шагреневый,только твой, только раз для тебя полыхающий день.Ох, как страшно поёт-ворожит эта птица когтистая.Словно галька морская, журчат в её зобе слова,и вибрирует горло – большое, насквозь золотистое, —а из каменных глаз, шелестя, прорастает трава.
Восхождение
Сквозь ползучие туманы по лугамчеловек идёт и тоненько свистит.Влажно шепчутся неясные кусты,травы вьются по босым его ногам.Улыбается чему-то своему —запрокинута дурная голова.А на лоб слетает ранняя листва,да цепляются колючки за суму.И не ищет он ни ямы, ни тропы,и не чует, что рубаха солона.Костяная окаянная лунаотражается в глазах его слепых.Ничего в его раскинутых руках.Удаляясь, он становится высок.И луна ему царапает висок —он идёт уже по плечи в облаках.
«Запотело небо снизу…»
Запотело небо снизу,воздух выгнут, словно линза —мы под колпаком.Эти стены ледяные,эти слёзы слюдяныене пойми по ком —по тому ли, с кем расстались,уложив под крест,по себе ли, что осталисьмыкать этот квест.Нем и слеп стеклянный купол.Видно, Богу не до кукол,дел других полно.Нам ведь замысел не ведом,чем измерить цену бедам?То-то и оно.Не ропщи, что нас накрыло,Бог всегда даёт по силам —распахни глаза.Видишь – бьются в божье днищечеловеки – сотни, тыщи,и у всех у них глазищи —хоть на образа.
Крещенское
памяти Ольги Земляной
Я лежала в пруду под нетающим льдоми смотрела на мой улетающий домсквозь кружащее крошево снега,что плясало и падало с неба.Отражались во льду и скользили огни,и, дразня на лету (мол, лежи и ни-ни),падал свет из оранжевой спальни,и из ближнего делался дальним.Я дышала на лёд, я стучала в него —там, за ним, наступало моё Рождество,там остались мои домочадцы —ни доплакаться, ни достучаться.В небе чисто и тонко запела труба,обжигая, вода закачалась у лба,зазвенел ледяной колокольчик —звон был холоден, ломок, игольчат.Тихий ангел по снегу крылом пошуршал,ртом обветренным лунку во льду продышал,«Вот и всё, – прошептал, – Алилуйя…»И лицо уколол поцелуем.
Закатное
Кашляет город в красной закатной пыли,мусорным шорохом кружит пустые арки.Нитки запутали, скомкали, в петли свилипьяными пальцами наши слепые парки.Всё дежавю в этом горячем сюре:ветер колючий, карликовые смерчи.Где ж это было? – петли, кирпичный сурик…Город зеро не отпускает смертных.Это тупик. Но помнишь – ступени, слева, —в прошлой какой-то жизни все это было:ржавые прутья, древних проломов зевы…Только не трогай расшатанные перила!Город пустой, секущий лицо ветрами,весь на ладони – маленький, муравьиный.Небо почти вертикально стоит над нами,падает и… промахивается. Мимо.
Пандемия
На Невском холодно и пусто.Маячит в маске постовой,и что-то ищет призрак Пруста,бредя по мёртвой мостовой.Сквозь щели карантинных ставеньне то закат, не то пожар.Нас Бог на паузу поставилв момент крутого виража,и мы зависли в странных позахна зыбком лезвии луча,но всё ещё взбиваем воздух,ногами суетно суча.А всё кругом крупнее, чётче —вот голубь стонет на окне,вот неустанный древоточецползёт по медленной стене.Озон, гроза в начале мая,и так прозрачна суть вещей…А мы её не понимаем.Не понимаем. Вообще.
