Чтение онлайн

Под вой и визг пуль партизаны похватали свое оружие и бежали в болото. Поляки бежали со всеми. Ночевать пришлось под кустами, на болотном островке. Крайне осторожно разожгли в ложбинах несколько охотничьих костров. День 4 мая провели на этом же островке, в самом сердце урочища.

«Викинги» устроили новый прочес леса. Партизаны отряда имени Котовского играли с эсэсовцами в жмурки вокруг посадочной площадки, расположенной всего в полутора километрах от села Ляховцы Брестской области. Всего двадцать пять километров отделяли это село от линии фронта. Партизан спасали болота, которых много в Михеровском лесу. В болотах котовцы часто прятались от «викингов» и карателей-венгров. К счастью, распустились уже листья — надежный партизанский камуфляж.

На исходе дня Каплун, получив рапорты от командиров разбросанных по лесу отрядов, сообщил Центру: положение сложное, бои не прекращаются, бригада маневрирует по лесу…

В свойственной ему иронической манере комбриг радировал:

«Мы немцам очень понравились: часто ходят к нам в гости, приезжают даже на танках. Добрались до штаба, рядом с посадочной площадкой. Вчера сожгли все землянки. Боеприпасы мы все съели — осталось полсотни минометных мин».

Ссылаясь на невозможную обстановку, Каплун несколько раз снова просил Центр разрешить ему уйти с бригадой из этого проклятого и опасного Михеровского леса. Немцы начали обносить урочище колючей проволокой. Центр неизменно отвечал: «Сначала отправьте польских представителей на Большую землю».

Командирам отрядов — Козубовскому, Васинскому, Стовбе, капитану Сазонову, Дежурко, Францкевичу — комбриг сказал:

— Мы с вами воюем тут третий год, с самого сорок первого, а может, и не было у нас важней задания, чем переброска польских товарищей через линию фронта. Это приказ Москвы, государственной важности задание! Выполнить его для нас дело чести.

Козубовский знал от комбрига, что отправка польской четверки на Большую землю — важнейшее правительственное задание. Приказ комбрига гласил: «Беречь польских товарищей как зеницу ока!»

В лес продолжали наведываться немцы и венгры. Над лесом, стрекоча, кружили «рамы». Партизаны уже давно не жгли костров, питались всухомятку. Только штабной повар разжигал бездымные костры, чтобы сварить горячий картофельный суп для раненых и больных, как только улетали «рамы» и в лесу воцарялось короткое затишье. Польских представителей тоже угощали горячим супом, пока не кончились воловье мясо и картошка на лесных складах Каплуна. Тогда перешли на сухари. Все понимали, что груз с Большой земли принять нельзя — это демаскирует каплуновцев и сорвет операцию «Воздушный мост».

Прифронтовой аэродром жил своей напряженной малознакомой нам жизнью. На КП полка зуммерили полевые телефоны в кожаных футлярах. Порой над командным пунктом взвивалась зеленая ракета — сигнал тревоги. На огромной высоте — шесть тысяч метров — пролетали на восток плотные группы «юнкерсов» и «хейнкелей». Мы постоянно ждали бомбежки, но «бомберы» ни разу не напали на аэродром. И слава богу — у него не было никакой противовоздушной обороны.

Все на этом аэродроме пропахло касторкой, хотя лазарет находился в ближайшем украинском селе с побеленными мазанками. Дело было не в желудочных заболеваниях, а в том, что авиаторы мазали касторовым маслом сапоги, чтобы не промокали. Особенно пахло слабительным в столовой летчиков, куда прикрепили и нас. В этой столовой было до того чистенько и уютно и так аппетитно пахло в ней украинским борщом, перебивая даже запах касторки, что радист «Вова» из зависти к летчикам пропел, поглядывая на хорошенькую официантку:

— Чаму ж я не сокол, чаму ж не лятаю… Чаму ж пятую норму не получаю!..

Никто из нас не предполагал, что мы так долго застрянем на аэродроме. Шеф-повар и тот, кажется, уже стал коситься на нас: зажились, мол. Почти никто на аэродроме не знал, кто мы и куда летим.

— Мы не можем рисковать секретностью операции, — объяснил нам подполковник Орлов-Леонтьев. Летчики, техники, механики, авиаспециалисты — все поглядывали на нас с нескрываемым любопытством, однако нескромных вопросов не задавали.

Несколько раз высоко-высоко появлялась старая знакомая «стрекоза», войсковой разведчик «Хе-46», и каждый раз у нас замирало сердце: неужели пронюхали про наше задание! Или — случайный гость, обычная авиаразведка и аэрофотосъемка?..

Каплун приказал своей разведке пустить по подлесным деревням слух, что потрепанная партизанская бригада, разбившись на мелкие группы, просочилась сквозь немецкие заслоны и ушла из Михеровского леса на запад, что лишь отдельные подразделения не смогли вырваться из леса… Чтобы подкрепить этот слух, Каплун запретил партизанам появляться в подлесных деревнях, прекратил все боевые операции в районе леса, поддерживал связь лишь с самыми надежными связными в населенных пунктах, рассредоточил отряды — в бригаде их было шесть.

Козубовский подготовил в укромных местечках сухой смолистый хворост для четырех костров, которые предстояло выложить по краям поляны, подобрал пункты для пулеметных гнезд со стороны села Ляховцы и местечка Малориты, Всю посадочную площадку предстояло оградить заслонами.

Казалось, «стол» для самолетов готов. Дело за самолетами.

Воздушный рейд во вражеский тыл всегда задача со многими неизвестными. Главный штурман авиаполка тщательно рассчитал время вылета, проложил маршрут в стороне от аэродромов врага и крупных населенных пунктов с сильной противовоздушной обороной, над районом, в котором действовали партизаны, с тем чтобы партизаны могли спасти пассажиров самолетов, если их собьют немцы. Нам предстояло перелететь линию фронта на максимальной высоте, дабы избежать зенитного огня противника. Центр договорился с партизанами Каплуна о световых ориентирах: четыре костра квадратом по краям посадочной площадки. Поскольку каплуновцам не приходилось прежде принимать самолеты с посадкой в бригаде не нашлось сбитых летчиков, которые могли бы проследить за правильностью подготовки посадочной площадки, Центр передал комбригу подробный перечень правил и требований, предъявляемых к посадке легкомоторных самолетов в тылу врага. Наконец Каплун сообщил о полной готовности к приему самолетов.

Со своей стороны мы тоже были готовы к полету, но изменчивая майская погода подвела нас. Каждый день дорог, а тут, как назло, лазурное небо затянуло тучами, взвыл ветер, забушевала майская гроза. Совсем замолкли моторы на аэродроме. Отменили даже вторую боевую готовность.

Дождь нещадно хлестал сквозь дырявую, как решето, крышу «отеля», молния освещала плащ-палатку, натянутую над радиостанцией. Тамара — она очень боялась грозы — смотала на всякий случай антенну. Наш гость — летчик Герой Советского Союза Африкант Платонович Ерофеевский — ворчал, сокрушенно потягивая свирепый бармалеевский ус и бренча на неразлучной гитаре:

— Н-да! «Люблю грозу в начале мая»!.. Метеосводка такая, хоть в пехоту просись! Видать, Илья-пророк с Берлином пакт заключил…

И Африкант Платонович, низенький, плотный, взмахивая казачьим чубом под щегольской фуражкой с небесно-голубым околышем, пел не лишенным приятности баритоном:

Я быстро подружился с Африкантом Платоновичем, потому, может быть, что он — случай весьма редкий — открыто восхищался разведчиками, а свою службу ни во что не ставил.