Чтение онлайн

– Стрелять, пока не кончаться патроны,

Пока не сгорит вечный автомат

И слышать умираюших стоны.

И крики чужих: "Чтоб ты умер, гад!"

А мой сосед слева вдруг решил повернуть.

Видно вспомнил о чём-то, о чём я забыл.

Но ему упёрлось дуло в грудь.

Девять грамм. "Он плохим солдатом был."

А на конце ствола горит тот огонь,

Что лишь сжигает, он не может греть.

Для кого-то сгоревший порох - вонь.

А меня этот запах заставляет петь.

Потому что, как и в прошлый раз,

Нас поднимают и дают всё тот-же приказ:

Стрелять, пока не кончатся патроны.

Чтоб стало легче - их нечего нести.

Чтобы смести все заслоны.

Стрелять, чтоб не говорить "Прости..."

И я не сниму руку с курка.

Пусть моя и устанет рука,

Лучше уж так идти сквозь ночь,

Чем просто уйти прочь.

26 мая 1998 года. 6 часов ровно.

Где-то на границе Афганистана.

– Встать, суки!

Через секунду одеяло исчезло, оставив тело ефрейтора Лещенко голым. Тело открыло глаза и заученными движениями стало натягивать штаны, сапоги и гимнастёрку. Сам ефрейтор просыпаться не спешил. Месяц назад, прибыв после учебки для прохождения службы на заставу, он глянул разок на свое новое окружение и оно ему не понравилось. А вот старшине роты Потопову его окружение нравилось, и всем, попадавшим в его окружение, он старательно прививал любовь к ранним подъёмам.

Выбежав на плац, Лещенко слегка проснулся и глянул на своё отделение. Деды Кранов и Гольцов осторожно курили в кулак и зыркали на Семечкина. Семечкин тупо смотрел на кончики своих сапог и переваривал очередную дедушкино-воспитательную беседу о вреде нюханья ацетона, бензина и других приятных, но ядовитых веществ.

Ветров, уставившись в точку в метре перед собой, медитировал, плавая где-то в светлом и возвышенном, бросив тело послушно дёргаться напра-налево. Коломызов тяжело переминался в ожидании каши с маслом, хлебом и матом, которыми кормили по завтракам. Каленковский лежал в лазарете с приступом язвы, старательно усиливаемом таблетками натощак, которыми его пичкал прапорщик межслужбы Куприянова.

– Равняйсь!
– голова Лещенко послушно дернулась направо, а сам он подумал, пришлют на замену Гольцову и Кранову людей, и если пришлют, то сколько - двоих или четверых, до полного комплекта.

– Смирррна!
– голова услужливо дёрнулась и замерла прямо. Где-то справа по бетону процокали две пары сапог, и сонной роте по ушам резанул, окончательно пробуждая, докладной скрип старшины Потопова. Скрип царапал мозги, как вилка тарелку, и Лещенко привычно ускользнул в воспоминания.

... Цинки с семьёй...

... Иришка в обнимку с Михаськой...

... Замдекана, нудно цедящий, что каждый нормальный человек человеком становится только после получения высшего образования...

– Здравствуйте товарищи пограничники!

– Здра! Жела! Това! Капитн!
– дружное нытьё роты слилось в единый рёв, спугнувший тусклые картинки, которые становились всё более и более тусклыми. "Ну хоть бы что-нибудь произошло!" - тоскливо подумал Лещенко, скосив глаза на шарик тела капитана Фокеева. Капитан заложил руки за спину, чем сразу стал похож на сержантов вероятного противника и начал выбрасывать из огромного рта слова.

Тяжёлые звуки, шумно вылетев, пролетали с метр и шлёпались о бетон. Брызги изредка долетали до сапог первой шеренги. Несколько обречённых фраз, а потом в монотонную мутную струю судорожно втиснулось:

– ... так вот, товарищи бойцы, пока вы спали, в мировой политической обстановке произошли некоторые изменения. В час двадцать три минуты нашего времени объединённые вооружённые силы Ирака, Ирана и Саудовской Оравии пересекли государственную границу Афганистана и не встречая сопротивления, продвинулись к Кабулу.

Нечто тягуче-томительное, прилипшее к воздуху, запробуждало строй тела одно за другим оживали, как будто водители отрывались от листания журналов, отключали автопилоты и брались за покрытые пылью рычаги. Капитан Фокеев, обнаружив, что застава обратила на него внимание, запнулся от неожиданности, а потом обрушил заслонку на поток живительной влаги и отцедил:

– Верховное командование сейчас решает, как наиболее адекватно реагировать на происходящее. Заставе после завтрака перейти на боевую готовность. Разойдись!

Строй постоял секунду, впитывая последние капли, а потом сломался и развалился на отдельные бурлящие кучки.

Лещенко осторожно выкатил беломорину из полуполной пачки и застыл посреди плаца одиноким пограничным столбиком, вместе с папироской пережёвывая информацию.

Тело отшатнулось от небольшого газового факела, а потом привычно ткнуло папироской в его основание и заглотнуло едкий дым. Пыхнув ноздрями как бэтр выхлопными трубами, ефрейтор Лещенко воткнул ожидающий взор в рядового Гольцова.

Когда Гольцов давал прикурить, это значило, что сейчас он будет чего-то просить.

– Товарищ ефрейтор, разрешите вне устава...
– ласково проканючил Гольцов.

Лещенко с секунду смотрел на грязно зелёные глазки, быстро скакавшие с пряжки на подбородок, и вяло буркнул:

– Валяй.

– Я тут с братками потарахтел, и в общем, мы так сообразили: если азера на нас попрут, то надо свинтить отседова... подале, да и не пустыми. А ты как думаешь?

Лещёнко пожевал папироску, неспешно оглядывая заставу и бескрайние просторы родины за её забором и пошевелил картинками памяти. Гольцов перемялся с ноги на ногу и полез за сигареткой - Лещёнко мог обсасывать вопросы по полчаса, но на памяти заставы за месяц срока не разу не лажался.

Взрыхлив короткий ёжик разных с проседью волос, Лещенко прикинул, далеко ли до завтрака и ненавязчиво, серенько промямлил:

– Ну если винтить - то прям счас. Когда попрут - свои из второй линии обосруться и будут лупить по всему, что движется. Да и застава - как арбуз на блюдечке - ВТОкнуть самое оно. А азера, если ещё не гикнулись, помнят, наверное, Брестскую крепость и бабахнут - пепла не останется.

Гольцов скривился и спросил:

– А чё за крепость?

Лещёнко раздуваясь воздушным шариком вдохнул, шипя перебитым шлангом шиноподкачки выдохнул.