Провинциалка

Виктора Николаевича Рогова советского дипломата в Южной Корее разбудил резкий телефонный звонок. Часы показывали глубокую полночь – без двадцати минут три. Кто мог звонить в такую пору?

Ночь обостряет и усиливает звуки, особенно поздние, а неожиданные телефонные звонки вселяют в человека тревогу и страх. Пока Виктор шел к кабинету телефон надрывался от крика.

– Рогов у телефона, – назвался он, собираясь услышать от дежурного по дипломатическому корпусу, о какой-либо ерунде типа: из Москвы пришла директива с…

– Виктор! Виктор! Я пропал! Спаси, умоляю! Срочно приходи!

Услышал он знакомый голос атташе Мешкова Валентина Егоровича, своего соотечественника, с которым был в дружеских отношениях. Кроме него у Виктора никого не было в посольстве, с кем можно было откровенно поболтать на родном языке.

Ему до чертиков надоели «тиу-хуа-цинь-минь» – опостылевшее корейское чириканье. Хотя чистенькая ухоженная страна нравилась ему, с ее трудолюбивым и честным народом. Однако, ностальгия о родине невыносимо мучила Рогова. А когда уже становилось нестерпимо трудно, шел к Мешкову, и за бутылкой вина отводил душу, болтая на родном языке.

Конечно, есть и другие соотечественники, однако лишь с этим растяпой, Виктор мог полностью расслабиться не боясь, что его подставят либо донесут. Мешков прочно сидел у него на крепком крючке, срывание с которого для того было смерти подобно. А виноват в этом был сам Мешков с его неутомимой страстью к женскому полу.

Ладно бы к нормальным женщинам, ну завел бы тихую любовницу и помалкивал себе, так нет же: у него высокие моральные семейные устои. Не может, видите ли, изменять собственной жене. Встречаясь с проститутками или просто со случайными распутными особами, считал это не изменой, а легкой шалостью.

И Виктор, и Мешков уже второй год находятся на дипломатической службе в Южной Корее, а вот их семьи живут в Советском Союзе. У Виктора – во Владивостоке, по случаю лечения жены от бесплодия. Порок супруги Рогов тщательно скрывает, во всем обвиняя себя в причине ее болезненного состояния.

Работая на высоких партийных должностях, считал, появление ребенка в семье может стать помехой карьерному росту. Он просто не разрешил жене родить, когда у той наметилась беременность, а принудил к аборту. После операции у нее, как сказали врачи, детей больше не будет.

Та на почве страшного известия теперь постоянно изводит его упреками, надо отдать ей должное – справедливыми. По этой же причине жена и не поехала с ним за границу, а осталась на родине, прикладывая тщетные усилия по лечению бесплодия, просаживая дипломатическую зарплату мужа.

Работая учительницей младших классов, женщина жестоко страдала, глядя на чужих детей. С ней все чаще стали происходить нервные припадки, переходящие в неуправляемые истерики. Муж с трудом уговорил ее оставить работу. Рогов готов был на все, только бы угодить супруге, горько осознавая свою непростительную вину перед ней.

Теперь ему и самому до зубовного скрежета хочется иметь в семье собственных детей. Однако Господь покарал человека за надругательство, совершенное им над собственной женой, что привело здоровую молодую женщину, некогда способную нарожать кучу ребятишек, к пустоцветению.

У Мешкова другая причина отсутствия рядом с ним его семьи: в Москве у него отличная четырехкомнатная квартира в центре города, жена – коренная москвичка, мать двоих детей, не пожелала отправляться вслед за супругом. Талантливая профессиональная пианистка, не рискнула оставлять работу в театре музыкальной комедии, из-за сомнительной службы мужа у голопузых китайцев, как называет женщина всех азиатов.

– Мы поболтаемся – поболтаемся там, да и заявимся обратно в Москву. А что будет с нашей квартирой? Что будет с моей работой? С обучением детей в школе? Знаешь, Мешков, – так небрежно называла она своего супруга, отлично зная его лучше, нежели он сам себя, и все его закидоны, – времена жен декабристов давно канули в прошлое, остались лишь прагматичные советские женщины, – заканчивала она, уже смеясь, стараясь смягчить свою железобетонную логику.

Здраво рассуждала дальновидная женщина и, как показало время, оказалась права. Так и живут соломенными бобылями два дипломатических советских представителя в чужой, далекой стране.

– Виктор, спаси, все, я пропал! Никто мне не поможет кроме тебя! – услышал он вопли Мешкова, после того, как снял телефонную трубку.

– Ты знаешь, сколько сейчас времени?! – не на шутку рассердился Рогов. – У тебя что пожар?

– Хуже! Хуже! Приди, умоляю!

Коллеги жили в одном корпусе дипломатической резиденции. Это огромное, немного мрачноватое сооружение, с элементами восточных пагод, а вот внутреннее обустройство соответствовала всем европейским стандартам. Здесь жили кроме советских, дипломаты других стран, аккредитованных в Южной Корее.

Чтобы попасть в нужные апартаменты, вовсе не обязательно выходить из здания, для этого достаточно пройти вдоль длинных коридоров, чтобы оказаться в нужном месте.

– Не можешь потерпеть до утра? – упрямился сослуживец. Виктору так не хотелось покидать уютную постель. Хотелось еще поспать, вчера пришлось допоздна задержаться на службе с представителем военного ведомства Кореи по поводу непрекращающихся провокаций со стороны неспокойного Северного соседа, а тот, как известно, является дружественной страной Советскому Союзу. Прямо таки, едва не целуются от любви друг к другу, с иронией ухмыльнулся Виктор Николаевич.

Стоя у телефона, он разговаривал с закрытыми глазами, старался не прерывать сонное состояние.

– Витечка, миленький, приходи! – Рогову послышались слезные всхлипы Мешкова.

«Добегался, дебил. Видать действительно припекло придурка, коль заголосил навзрыд, – теперь всерьез забеспокоился он за нерадивого коллегу. – Что на сей раз, отмочил этот гулена?».

– Иду, – с неохотой проговорил Виктор и положил трубку.

Деяния коллеги отлично известны дипломату Рогову: пьянство в рабочем кабинете, загулы в замызганном борделе, где в полном смысле его раздевали до трусов. Виктору приходилось на собственном автомобиле с тонированными стеклами тайно доставлять гуляку к себе в номер, грязного, едва шевелившего языком, отмывать и приводить в норму.