Чтение онлайн

– Ильзе, прошу тебя… – попытался перебить ее Ленц.

– И теперь вместе с вами как незваный гость сюда явилась смерть. Я была бы благодарна вам, если бы вы покинули мой дом. Мой муж уже много поработал ради своего дела. Разве он обязан жертвовать еще и своей жизнью?

– Ильзе очень расстроена, – извиняющимся тоном пояснил Ленц. – К некоторым сторонам моей жизни она так и не смогла привыкнуть.

– Нет, – сказал Бен. – Она, вероятно, права. Я уже навлек беду на слишком многих людей. – Его голос звучал сухо, невыразительно.

Лицо Ильзе представляло собой неподвижную маску, черты сковал страх.

– Gute Nacht [58] , – тихо, но с непререкаемой твердостью сказала она.

– Если вы захотите, я буду рад помочь вам, – негромко, несколько растерянно, но настойчиво говорил Ленц, провожая Бена в вестибюль. – Сделаю все, что в моих силах. Потяну за доступные мне ниточки, помогу установить контакты. Но в одном Ильзе все же права. Вы совершенно не знаете, против чего выступили. Я посоветовал бы вам, мой друг, быть как можно осторожнее.

Бену показалось, что в чертах лица Ленца, терзавшегося мучительными сомнениями и тревогой, он видит нечто знакомое, и после недолгого размышления он понял, что это было: подобное выражение он видел у Питера. И тот, и этот, как ему показалось, пытались не дать страсти к справедливости полностью завладеть всем своим существом, и все равно ее нельзя было спутать ни с чем другим.

Бен вышел из дома Ленца, ощущая ужасную растерянность. Одна только мысль непрерывно билась в его мозгу: почему он не может просто признать, что он бессилен, безнадежно не подготовлен к разрешению загадки, разгадывая которую его брат лишился жизни? И даже те факты, которыми он располагает, уже успели истерзать в кровь его душу, словно острые осколки стекла под босыми ступнями. Макс Хартман, филантроп, уцелевшая жертва холокоста, гуманист – неужели он на самом деле был таким же, как Герхард Ленц, его соратником по варварству? Самая мысль об этом вызывала отвращение. Мог ли Макс быть замешан в убийстве Питера? Не был ли этот человек виновником смерти своего родного сына?

Не потому ли он внезапно исчез? Чтобы избегнуть разоблачения? И что же делать с соучастием ЦРУ? Черт возьми, каким еще образом оберштурмфюрер гитлеровской СС мог въехать и обосноваться в Штатах, если не с помощью американского правительства? Не стояли ли за всеми этими ужасающими событиями союзники отца, его старинные друзья? Был ли хоть какой-то шанс считать, что они делали все это ради защиты отца – спасти его, а вместе с ним и самих себя, – не поставив старика в известность?

«Ты говоришь о вещах, которые не в состоянии понять», – сказал его отец, обращаясь то ли к сыну, то ли куда-то в пространство.

Бена обуревали противоречивые эмоции. Одна его часть, преданный, верный сын своего отца, требовала поверить в то, что существовало какое-то иное объяснение; она жаждала этого с того момента, когда он выслушал рассказ Питера о его открытиях. Какое-то основание для того, чтобы верить родному отцу, заключалось в… В чем? Чудовище. Он услышал голос матери, ее шепот, когда она, умирая, умоляла его понять, попытаться устранить разрыв, сблизиться. Полюбить того сложного, тяжелого человека, каким был Макс Хартман.

А другая часть Бена ощущала долгожданную ясность.

«Я упорно старался понять тебя, ты ублюдок! – беззвучно кричал Бен. – Я пытался любить тебя. Но после такого обмана, после того, как выяснилось, насколько отвратительной была твоя настоящая жизнь, что еще я могу чувствовать, кроме ненависти?»

Он и в этот раз оставил машину на изрядном расстоянии от дома Ленца. Он не хотел, чтобы кто-нибудь мог разыскать его по номеру; по крайней мере так он думал сначала, когда предполагал, что Ленц был одним из заговорщиков.

Он прошел по дорожке, ведущей от входа в дом Ленца к тротуару. Перед тем как выйти на улицу, он боковым зрением заметил неяркую вспышку света.

Это включилась внутренняя лампочка салона, когда в автомобиле, находившемся всего в нескольких ярдах от него, открылась дверь.

Кто-то вышел из автомобиля и шел ему навстречу.

Тревор увидел, что на противоположной стороне улицы зажегся свет, и, повернув голову, посмотрел туда. Парадная дверь дома открылась. Цель болтала с джентльменом постарше, который, как он предположил, был Ленцем. Тревор подождал, пока эти двое не пожали друг другу руки, а затем цель не спеша пошла по дорожке от дома. Только тогда он вышел из автомобиля.

– Я хотел бы, чтобы вы уточнили, кому принадлежит номер, – сказал Хайслер по полицейской рации. Он повернулся к Анне. – Если это не вы и не мы, значит, это кто-то еще. У вас должны быть хоть какие-то соображения.

– Кто-то, тоже ведущий слежку за домом, – ответила Анна. – Мне это не нравится.

Она думала: «Здесь происходит что-то еще. Стоит ли мне рассказывать Хайслеру о моих подозрениях по поводу Хартмана?» Ведь, с какой стороны ни взгляни, это были всего лишь домыслы. В конце концов, могло случиться и так, что Хартман пришел сюда лишь затем, чтобы просто получить у Ленца информацию, скажем, сведения о том, где мог бы жить кто-нибудь из старых друзей его отца, а не затем, чтобы убить его!

И все же… у них имелись все юридические основания для того, чтобы ворваться на виллу. А вдруг окажется, что, пока они все сидели тут в четырех машинах и наблюдали за домом, внутри его убивали одного из самых уважаемых граждан города? Поднимется страшный шум – еще бы, такой международный инцидент, – и вся ответственность ляжет на ее плечи.

Голос Хайслера прервал ее раздумья.

– Я хотел бы, чтобы вы подошли к этому автомобилю и разглядели лицо человека, – сказал он. Это больше походило на приказ, а не на просьбу. – Нужно твердо убедиться в том, что он незнаком вам.

Анна сразу согласилась; ей самой очень хотелось в этом убедиться.

– Мне нужно оружие, – сказала она.

Хайслер вручил ей свой пистолет.

– Вы подняли его с пола автомобиля. Должно быть, я забыл застегнуть кобуру, и он выпал. Я вам его не давал.

Анна вышла из автомобиля и направилась к вилле Ленца.

Парадная дверь дома Ленца открылась.

Возле нее, видимо заканчивая беседу, стояли два человека. Один постарше, один помоложе.

Ленц и Хартман.

Ленц был жив. Она почувствовала облегчение.