Чтение онлайн

Хотя присутствующие ждали прибытия Давида с большим нетерпением, они почти удивились, когда он появился, бегом преодолевая подъездную дорожку, — так скоро это случилось.

— О, где же оно? Пожалуйста! — сказал он, задыхаясь. — Мне сказали, у вас есть для меня письмо от папы!

— Верно, сынок, есть. Вот оно, — быстро ответил Хиггинс, протягивая сложенный листок бумаги.

Давиду, очевидно, очень хотелось скорее прочесть письмо, однако, прежде чем развернуть его, мальчик осторожно поставил футляр со скрипкой на землю. И только потом жадно впился глазами в листок.

Четверо присутствующих наблюдали, как меняется выражение его лица. Сначала они увидели быстро набежавшие слезы — пришлось поморгать, чтобы их прогнать. Им на смену пришло сияние, которое становилось все ярче, пока все лицо мальчика не озарилось чудесным светом. И когда Давид поднял глаза от листка, в них читалось восторженное изумление.

— И папа написал мне все это из далекой страны? — выдохнул он.

Симен Холли нахмурился. Ларсон подавился проглоченным смешком. Уильям Стритер уставился на мальчика и пожал плечами, но Хиггинс покраснел.

— Нет, сынок, — сказал он, замявшись. — Мы нашли его на… м-м… оно… я хочу сказать, отец оставил его для тебя в кармане, — наконец, выпалил мужчина.

На лицо мальчика набежала тень.

— Ох, а я надеялся, что я слышал… — начал Давид. Потом он вдруг остановился, и его лицо вновь засияло. — Но это почти как будто он оттуда написал, правда? Папа оставил письмо и сказал мне, что надо делать.

— Что же, что же? — крикнул Хиггинс, тут же придя в полную готовность. — Он сказал тебе, что делать? Тогда дай нам посмотреть, чтобы и мы узнали. Ты же разрешишь нам прочесть, правда, мальчик?

— Н-ну, да, — заикаясь, сказал Давид, вежливо, но с очевидной неохотой передавая письмо.

— Спасибо, — кивнул Хиггинс, протягивая руку.

Письмо для Давида очень отличалось от другого. Оно оказалось длиннее, но ничем не помогло, хотя читалось легче. Несмотря на прыгающие строчки, каждое слово было тщательно выписано — отец явно заботился о глазах мальчика, которому предназначался текст. Он занимал две страницы из записной книжки, а в конце стояло одно-единственное слово — «Папа».

— Давид, мальчик мой, — прочел Хиггинс вслух, — я жду тебя в далекой стране. Не горюй, это огорчит меня. Я не вернусь, но однажды ты придешь ко мне со скрипкой наготове и проведешь смычком по струнам в знак приветствия. Пусть скрипка расскажет мне о прекрасном мире, который ты покинешь, — ведь этот мир действительно прекрасен. Никогда не забывай об этом, Давид. И если однажды ты соблазнишься мыслью о том, что это не так, просто вспомни: в твоих силах сделать мир прекрасным, если ты только захочешь.

Ты среди новых лиц, кругом незнакомые вещи и люди. Не все они будут тебе понятны, а какая-то часть может и не понравиться. Но не бойся, Давид, и не моли о возвращении в горы. Помни, мой мальчик, в твоей скрипке есть все, чего ты так желаешь. Ты только играй — и просторное небо нашего горного дома всегда будет над тобой, а лесные друзья и товарищи будут окружать тебя. Папа.

— Что ж это! Даже хуже, чем первое, — простонал Хиггинс, закончив чтение. — Да тут совсем ничего нет! Как думаете, если человек решился писать в такой момент, ему ж надо со смыслом писать-то, чтобы люди могли ухватиться и понять, кто таков мальчик, верно?

Ответа не последовало. Собравшиеся могли только ворчать и согласно кивать, от чего в итоге не было никакого толку.

Мертвец, найденный в амбаре фермера Холли, вызвал в городке Хинсдейл заметное оживление. Случай был весьма странным по разным причинам. Во-первых, дело было в мальчике — в Хинсдейле полагали, что знают мальчиков, но после встречи с Давидом пришлось в этом усомниться. Во-вторых, удивляли обстоятельства. Мальчик и его отец вошли в город как бродяги, но Хиггинс, который не скрывал, что «подвез» пару в тот вечер, не колеблясь, утверждал: они были совсем не похожи на обычных бродяг.

Поскольку в карманах мертвеца не нашлось почти ничего, кроме двух записок, а желающих купить скрипки не оказалось, пришлось отвезти тело в город и там похоронить. Давиду об этом ничего не сказали. Вообще с Давидом почти не разговаривали с того утра, когда Хиггинс отдал ему письмо отца. В тот раз мужчины сделали еще одну попытку «найти хоть что-нибудь», как выразился отчаявшийся Хиггинс. Но ответы мальчика совершенно не проясняли дела, не помогали и часто даже запутывали. В то утро большинство утвердилось во мнении, что Давид был «немного того», поэтому мальчика оставили в полном одиночестве.

Городские власти определенно не знали, кем был мужчина, и, очевидно, были не в силах это выяснить. Имя, написанное им самим, нельзя было прочесть. Записки ничего не объясняли, а сын покойного был явно не способен сказать что-либо вразумительное. Из деревушки в горах сообщили: да, такие мужчина и мальчик действительно жили в почти недоступной хижине, но это не помогло разгадать тайну.

Давида оставили на ферме, но Симеон Холли пообещал себе поторопиться с поисками желающих забрать мальчика.

В тот первый день Хиггинс, поднимая вожжи, чтобы уехать со двора, спросил, кивнув в сторону Давида:

— Ну так как, Холли? Можно оставить мальчика у вас, пока не найдем охотников его забрать?

— Н-ну да, я думаю, — поколебавшись, довольно неискренне ответил Холли.

Но его жена, маячившая сзади, тут же бросилась вперед.

— Да-да, конечно, — горячо согласилась она. — Уверена, от него не будет ни капельки беспокойства, Симеон.

— Возможно, — мрачно уступил Симеон Холли. — Но и проку от него не добьешься, это уж точно.