Чтение онлайн

– А в девятом доме, что через дорогу, двое молодоженов покончили с собой, - удовлетворилась объяснением Светланка-старшая.
– У них еще медовый месяц не кончился. Перетащили на кухню кровать, открыли газ, и... Нашли их совершенно голыми. Видно, до последнего любовью занимались. Пытались, во всяком случае. Ни он, ни она работы так и не нашли...

Коробов двумя большими глотками выпил самогонку. Картошка сразу стала вкуснее, а сало - так и вовсе деликатесом.

К утру печенка разболится. Бросать нужно это дело, бросать.

Из комнаты донесся телефонный звонок, следом тоненький голосок Светланки-младшей: "Папа, тебя!"

Это был Бектаев. Судя по голосу, он уже "вдел", и не пятнадцать капель, как Коробов, а раза в четыре больше. Видно, тоже снимал стресс. От алкоголизма в принципе можно вылечиться, а от сумасшествия... Кому, как не Бектаеву, знать об этом.

Шамат Мамазанович мямлил что-то невразумительное. Про то, что жизнь его потеряла всякий смысл. И что Родион Гордеевич ни в коем случае не должен слушать этого, богатенького Буратину из шестой палаты. А вся трагедия не в том, что жизнь бессмысленна, а в том, что истинный смысл именно таков, каков он есть.
– И больше никаков, - успел вставить Коробов, но Бектаев неожиданно, не попрощавшись даже, повесил трубку.

Родион Гордеевич вернулся на кухню.

– ...Волна самоубийств, - сообщил незнакомый женский голос по телевизору. Видно, в Останкине опять сменили ведущую. По привычке Коробов взглянул на темный экран "Юности", вспомнил, что у нее недавно полетела кадровая развертка и сел на свое обычное место между столом и холодильником.

– ...Это же явление отмечают врачи Франции, Германии и Японии, продолжала новая дикторша.
– Какого-либо объяснения данному феномену они дать пока не могут.

Коробов налил себе еще полчашечки самогонки. Светланка на секунду перестала стучать спицами.

– Ну, у нас понятно. Безработица, разруха и никаких перспектив. А они-то чего? С жиру бесятся?

– Во Франции жизненный уровень понизился на полпроцента, - усмехнулся Коробов.

– А у нас в двадцать раз!
– взъярилась вдруг Светланка.
– И ни один из политиков за это не ответил, ни один! И пулю себе в лоб тоже ни одна скотина не пустила. Наоборот, почти все на второй срок пожелали переизбраться. Вылезли, словно крысы из нор, и жиреют за наш счет!

– Ты имеешь в виду чиновников из правительства или парламент? поинтересовался Коробов.

– И Президента тоже! Все они думают об одном: побольше нахапать и детей за границу отправить. Пока. А потом и сами туда. А наши дети... Некоторые дуры до сих пор рожают. Зачем? Чтобы было кому на новых господ спины гнуть?

– Сейчас каждой молодой маме нужно давать орден "Мать-героиня".

– Как же, разбежался с низкого старта... Им комплект пеленок бывает не на что купить. Вон, в пятом доме, полтора месяца назад родила одна, так пеленки из своих ночных рубашек шила, - продолжила Светланка соревнование с программой "Новости". Коробов молча выпил.

* * *

Незадолго до обеда Галина Игнатьевна огорошила Коробова новостью: завотделением Бектаев, не вышедший сегодня на работу, покончил с собой. И рассказала, как это было. Вчера он поцеловал на ночь детей и, чего давно уже не делал, жену. Айжан, жена, приняла снотворное и помнит только, что он вначале лег, а потом снова пошел в ванную. Похоже, он тщательно побрился, выложил на кухонный стол сто пятьдесят долларов - на похороны, значит; где он их взял, Айжан не знает - и выпил все ее снотворное...

Коробов вспомнил свой вчерашний разговор с Бектаевым. Значит, Шамат Мамазанович не был пьян? И путаность и невнятность его речи объяснялась совсем другим?

Чем - другим?

Оглушительно зазвонил белый телефон. Вострикова, удивленно хмыкнув, поспешно покинула кабинет. Коробов снял трубку.

– Родион Гордеевич Коробов?
– спросил строгий женский голос.

– Совершенно верно.

– Вы должны прибыть на совещание у представителя Президента, сегодня в мэрии, в пятнадцать-ноль-ноль, комната пятьдесят шесть. Вместо Главного психиатра области.

– Вместо... Главного? Но почему я?
– спросил не удивленный даже, но ошарашенный Коробов. Ему вовсе не хотелось входить в коридоры власти, пусть и областного масштаба. Они, эти коридоры, явно не вели к храму. Наоборот, они прямиком вели к тому храму, из которого звонили совсем недавно по красному телефону. И то, что красный поменяли на белый, ничего, в сущности, не изменило. Телефон-то остался.

– Потому что Главный психиатр области тяжело болен. А из главврачей больниц и диспансеров только вы хоть как-то знаете проблему.

– Какую проблему?
– не понял Коробов, но трубка уже пунктирила короткими гудками.

* * *

Первым, кого увидел Коробов, поднявшись по широкой мраморной лестнице, был Костя Пашкевич, бывший однокурсник. Выглядел он, как все: костюм, рубашка с жестким воротничком, галстук. Но лацканы его пиджака были непомерно широки, по моде двадцатилетней давности, а узел галстука был затянут слишком туго. Похоже, Костя тоже был здесь чужим.

– Здравствуй-здравствуй!
– сверкнул Костя анодированными коронками. Рад тебя видеть. Не знаешь, что с главпсихом?

– Профзаболевание.

– Понятно... Мой Главный, Бурацкий, слышал о таком? То же самое...

– А мой руки на себя наложил. Вот волна меня и подняла... вместе с прочей пеной, - вновь сверкнул Костя тремя коронками: две сверху, одна снизу.

Они прошли в небольшой зал, где должно было состояться совещание. В его центре стоял огромный овальный стол, ощетинившийся высокими спинками красивых, сделанных по спецзаказу стульев. Вдоль стен стояли обитые темно-зеленым винилом кресла без подлокотников. И только возле дальней от входа торцевой стены стояли самые обычные стулья.