Шрифт:
– Ты прости меня… ладно?
Крупные дождевые капли барабанили по каменной дорожке. Душно и тяжело свисали тучи со светлых небес, отбрасывая тёмные тени на землю. Груз пройденного и безвозвратно потерянного горьким осадком скапливался на душе. Тело, некогда полное энергии и вдохновения жить, бессильно опустило плечи и сгорбилось. Всё вокруг поникло как бы под стать настроению мужчины, который долго не решался подойти к этому участку.
Многие раны уже были зашиты. Шрамы заглажены. Вскопанная почва утрамбовывалась и тяжелела, твердела под мраморными плитами и каменным прессом. Сырость и слякоть расползались здесь медленно и вязко. Сквозь камни на дорожке пробирались полевые цветы и травы. Они тоже хотели жить. Жить…
– Я виноват. Во многом перед тобой так и не покаялся. А теперь даже не знаю, услышишь ты мой тихий, ничтожный голос, или нет…
Мужчина сжал кулаки. Обрезанные ногти впились в жёсткую ладонь. В носу безжалостно щипало, мышцы лица содрогались, дыхательные пути перекрыл ком. С тёмных волос начали падать капли воды, они же стекали холодными ручейками по горячей щеке к шее, с шеи за тёмно-серый воротник тонкой, хорошо отглаженной рубашки. Обычно тех, кто навещает камни на этой поляне, полной благоуханий, цветов и памятных вещей, не заботит видимость их слёз. Им всё равно, наблюдает ли кто-нибудь за ними отсюда. А иногда они надеются, что в самом деле наблюдает и слышит.
Грудь больно сдавило новое чувство. Такое горькое, такое тяжёлое… Неужели кто-то правда заслуживает жить так и страдать по человеку, по людям, которых больше никогда не будет возможности увидеть? За что дано им чувство скорби? Почему существует это бездушное слово «никогда» ?..
Полыхнула молния. И без того ощутимый дождь усилился, нагоняя тоску и слёзы пуще прежнего.
– Я помню, что ты любишь такую погоду… Наверное, мне придётся помнить об этом всё моё существование.
Он слышал биение своего сердца. Стук то набирал скорость и входил в ритм, то обрывался одиноким ударом, после чего вновь пытался войти в былую колею. Каждое воспоминание, навещающее тяжёлую голову человека, сопровождалось либо грустной улыбкой, либо болью в груди. Ноги ослабели, руки апатично обвисли по швам. Но пальцы не разжимались. В одной ладони мужчина держал пожелтевший конверт, а в другой – букет из белых хризантем и гипсофилы. Зелёные веточки щекотали огрубевшую кожу рук. Он помнил, как будучи совсем мальчишкой впервые подарил ей похожий букет. Только тогда он принёс розовые хризантемы вместо белых.
Конец ознакомительного фрагмента.