Прорицатель
Шрифт:
Вождь македонян заставил пастуха возлечь на ложе, устроился на соседнем сам и приказал принести вина. После того, как им вручили стеклянные чаши с ароматной рубиновой влагой, Антиген принялся жаловаться:
— Если это было шуткой, то очень глупой! Не для того я привел тебя к Эвмену, чтобы ты начинал возводить на меня напраслину. Подумай сам, какую услугу ты оказываешь Антигону, вбивая между нами клин! Только представь на мгновение, что стратег всерьез принял твои слова… — Антиген помотал головой. — Нет! Это было бы ужасно! Каково полководцу идти в бой, если он не доверяет своей армии?! А как мне теперь прикажешь разговаривать с ним?..
За обиженным нытьем македонянина слышалась растерянность. Калхас задел в нем своим пророчеством что-то тщательно скрываемое.
— Но ведь я не сказал, что ты сейчас замышляешь нечто против стратега, — спокойно сказал пастух, выделив голосом слово «сейчас». — И, потом, не для кого не является секретом, что отношения между вами натянуты!
От прямоты Калхаса Антиген потерял дар речи.
— Нет, Антиген, я ничего плохого тебе не желаю, — добавил прорицатель. — И менее всего хочу вбить клин между тобой и стратегом. Я буду рад, если вы останетесь вместе. Но Эвмена предупреждал не я — боги.
— Калхас, то, что ты спас меня, я буду помнить всегда, — обрел дар речи Антиген. — Однако твои слова… обижают. Пусть ты прорицатель, но не нужно так говорить. Сейчас в мире все настолько перемешалось, что даже дельфийский оракул не сумеет разобраться в грядущих событиях…
Натужно порассуждав о судьбе, Антиген пытался перевести разговор в шутку. Македонянин не был умелым собеседником. Некоторое время поскучав, Калхас под благовидным предлогом распрощался с ним, с удовлетворением чувствуя, что оставляет того в состоянии некоторой растерянности.
Ближе всего Калхас сошелся с Иеронимом. Добродушный, незлобивый историк с удовольствием пускался в длинные беседы с аркадянином и не скрывал при этом, что надеется открыть природу его искусства. Правда, Калхас говорил гораздо меньше своего собеседника — и потому, что сам толком не понимал, как его устами глаголет Гермес, и потому, что Иероним оказался очень словоохотливым человеком.
Иерониму не было и сорока лет, но он повидал и прочитал столько, что стал кладезем знаний. Даже цветастые обороты, которыми он часто перегружал речь, не мешали Калхасу узнавать массу интересного об Александре, или о народах, живущих на далеком Востоке. Дела — а историк фактически был секретарем при Эвмене — отнимали у него много времени, однако на досуге он часто составлял компанию аркадянину.
Вскоре после разговора с Антигеном Иероним повел Калхаса в греческий квартал, расположенный на северной окраине Тарса. Греки поселились здесь давно, задолго до походов Македонца. В основном они занимались торговлей, представляя купеческие товарищества или даже целые полисы. Они тщательно охраняли свои обычаи и именно из-за последних Иероним пригласил Калхаса.
— Чем дальше мы на самом деле от Эллады, тем больше чувствуем себя эллинами. По крайней мере всячески подчеркиваем это, — сказал он по дороге. — Причем каждая такая колония помнит Элладу по-своему и выбирает для подражания что-то свое…
— Помнишь, Калхас, ты напророчил, что я пойду к женщине и еще про рукопись? — после некоторой паузы спросил Иероним у пастуха и смутился. Дождавшись утвердительного ответа, историк продолжал: — Тогда я действительно ходил к ней из-за рукописей. Но что касается удовольствий, — Иероним смутился еще более. — Видишь ли, эта женщина подражает Сафо. Назвала себя Софией, собрала вокруг молоденьких девушек и занимается их воспитанием, а также подыскиванием женихов, помогает в любовных делах. Только… это не Сафо. К счастью, она не пытается писать стихов. Представляю, что получилось бы из этого!..
Калхасу мало что говорило имя поэтессы с Лесбоса, однако он скрыл свое неведение, опасаясь приступа прекрасноречия у собеседника.
— Денег она не считает, поэтому никто здесь не пытается растолковать ей, насколько далека она от Сафо. К тому же колонисты преклоняются перед всем, что относится к эллинскому, а София выписала из Афин целое море свитков и заставляет своих воспитанниц зазубривать их наизусть. Большинство здешних эллинов отдает своих дочерей под крылышко Софии, думая, что таким образом девушки получат прекрасное воспитание. Со стороны все это выглядит забавно. Вот я и хочу тебя познакомить с ней.
— Только из-за того, что это выглядит забавно? — улыбнулся Калхас.
— Да… Иногда я нахожу там любопытные рукописи, — опять смутился историк. — К тому же там много девушек. Не знаю, понимаешь ли ты меня. Это не притон для моряков или солдат, эти девушки не из тех, которые лезут к тебе под хитон. Ну, ты понимаешь… Однако их много, они молоды, они стараются говорить умные вещи, обижаются безо всякой причины друг на друга, сами того не сознавая, заигрывают с мужчинами — есть в созерцании этого какое-то странное удовольствие. У меня от их разговоров бывает на сердце то весело, то грустно… — Иероним неожиданно запнулся: — Мы уже пришли.
Дом находился в глубине сада, огражденного высокой — выше человеческого роста — стеной. Привратник явился на стук в ворота очень быстро, словно ждал гостей. Это был варвар, невысокого роста с совершенно лысой головой и заросшими жестким, черным волосом руками. Греческая одежда и крайне надменное выражение лица превращали его в удивительный гибрид дикости и эллинского самомнения.
— Будь здрав, Сопатр, — с напускным почтением произнес Иероним. — Дома ли твоя хозяйка?
Сопатр, смерив Калхаса подозрительным взором, шагнул в сторону и сделал рукой приглашающий жест.
— Философ! — вполголоса сказал Иероним, когда они шли по песчаной дорожке. — По крайней мере София считает его таковым. Только крайнее расположение к человеку заставит Сопатра вымолвить слово.
Вокруг стояли яблони вперемешку с шестами, увитыми виноградной лозой. Кое-где висели забытые гроздья винограда — потемневшие и грузные. Калхас дотянулся до одной из них, оторвал ягоду и она тут же лопнула в его руках. От пальцев пахло перебродившим соком.
Дорожка вывела их прямо к дому.