Прокурор
Шрифт:
– На одного, значит?
– Так и называется.
В комнату заглянула розовощекая девушка в белоснежном переднике.
– Здравствуйте.
– Добрый вечер, - ответила Флора.
– Подавать?
– Неси, Оленька. Соловья баснями не кормят, - весело посмотрел Крутояров на гостью.
Однако не умолкал ни на минуту в то время, когда Баринова ела (сам он сказал, что только от стола).
Девушка успела узнать, где и когда словоохотливый директор дома отдыха приобрел каждый самовар, кем выпущен и для каких случаев предназначается.
А в довершение всего был подан горячий самовар. Один из коллекции. Чаевничали уже вдвоем с Крутояровым...
...Поздно вечером, устав от дневных впечатлений, почти засыпая, Флора записала в блокнот:
"Ф. Б. Заремба. Типаж. Но не понятный. Бог знает что: с одной стороны как будто ретроград (манера говорить), а с другой - современный.
Г. В. Боржанский. Вещь в себе. Не глуп. Интересная биография.
Е. И. Анегин. Похож на гусара - не хватает только венгерки, сапог да острой сабли. Может, хороший производственник?
В. Берестов. Кажется, смышленый малый. Наладить контакт. Через таких людей, как шоферы и уборщицы, можно узнать больше, чем у начальства".
* * *
Приезд матери Захар Петрович воспринял как подарок судьбы. Евдокия Назаровна, казалось, многое поняла, когда переступила порог квартиры в то дождливое серое утро.
Спросила, куда уехали Галина и Володя. Он ответил, что в Хановей (Измайлов не сомневался в этом). Больше она вопросов по этому поводу не задавала. Возможно, и потому, что вечером того же дня Захар Петрович обнаружил: мать открывала женину шкатулку с украшениями - как-никак работа сына (шкатулка была переставлена), и, скорее всего, она обратила внимание, что обручальное кольцо Галина сняла.
Поинтересовалась мать, естественно, и делами на работе. Захар Петрович не умел врать, но и правду говорить не хотелось. Он ответил что-то неопределенное. Евдокия Назаровна не стала лезть ему в душу, знала: если нужно будет, откроется сам.
Сын не открывался, щадил. Вот так они и играли в какую-то непонятную игру, стараясь обходить больные вопросы. Вспоминали Краснопрудное, соседей, знакомых...
– А знаешь, Купчиха-то здравствует и поныне, - сказала как-то мать.
Купчихой звали гусыню, которая появилась на свет в год ухода Захара Петровича в армию.
– Да ну!
– удивился Измайлов.
А сам подумал: "Двадцать пять лет - почти ровесница Альбины".
Разумеется, ни о Марине, ни о дочери он матери ничего не сказал. Решил повременить, пока все, возможно, образуется. Или уж совсем рухнет.
– Хоть и стара Купчиха, а слух почище, чем у моего Шарика.
Всех собак, которые перебывали за долгую жизнь у Евдокии Назаровны, она называла Шариками.
– Над петухами до сих пор верховодит?
– с улыбкой спросил Захар Петрович.
– Первейшая генеральша.
Купчиха терпеть не могла, когда задиристые петухи вступали в бой. Гусыня задавала драчунам трепку и разгоняла их. Удивительно, но хохлатые вояки боялись и слушались ее.
Да и сам Захар Петрович, когда приезжал домой, старался быть подальше от своенравной хозяйки материной живности, которая не по праву щипала и гоняла его со двора. Правда, Володю Купчиха привечала, ходила за ним, как собачонка.
– И несется?
– Десятка три в сезон. А ведь молодой до ста несла.
Мать до сих пор держала корову. Животных любила. Иногда Захару Петровичу казалось, что мать не хочет переселяться к ним в город только из-за невозможности расстаться со своими четвероногими и двуногими подопечными. Любовь к животным объединяла их с Галиной. Они могли часами говорить о них.
Захар Петрович спрашивал себя: что делал бы, если бы не приехала мать? И с ужасом думал: сошел бы с ума от тоски и самоедства.
Одним словом, приезд Евдокии Назаровны был настоящим спасением.
Заходил частенько Захар Петрович в больницу - проведать Мая. Дела его шли на поправку, хотя до полного выздоровления было далеко. Когда ему разрешили читать, Броня нанесла мужу книг, журналов, соорудила нечто вроде пюпитра, чтобы он мог листать одной рукой. Видя бодрое состояние Соколова, Измайлов радовался. Как-то не удержался от похвалы:
– Герой! И вообще, заслужил, чтобы тебя представили к награде.
– Что вы!
– отмахнулся здоровой рукой Май.
– Ну, если такие поступки, как твой, не отмечать...
– покачал головой Захар Петрович.
Май лукаво посмотрел на прокурора:
– А знаете, Захар Петрович, какую привилегию получает человек, если ему присваивается титул почетного гражданина Лондона?
– Ну?
– Он имеет право пасти овец на территории Лондона, бесплатно переходить по главному мосту через Темзу, ночевать в приюте для сирот и тому подобное... Это все указано в специальном дипломе. Чудаки англичане, правда?
– Чудаки, - согласился Измайлов.
– Но самое забавное, - сверкнул глазами Соколов, - если ему, то есть почетному гражданину, взбредет в голову, скажем, поджечь лондонские доки или совершить гнусное предательство, то его повесят не на обыкновенной веревке, а на шелковой... Вот так!
Они посмеялись над забавными традициями жителей туманного Альбиона. Май поинтересовался, как Захар Петрович обходится без машины.
– Пришел обрадовать тебя, - сказал прокурор.
– Получили "Волгу". Новенькую!
– Ну да?!
– вырвалось у шофера.
– Теперь, лафа! "Волга" - это машина! А то как-то несолидно получалось: прокуратура города - и малолитражка... Значит, уважают вас там...
Где "там", Май не пояснил. А Захар Петрович подавил вздох: кое-кто уже болтал в городе, что "Волгу" выделили не ему, Измайлову, а будущему прокурору, который якобы скоро займет его место. Этой "информацией" поделился с Захаром Петровичем Межерицкий.