Прогулка под луной
Шрифт:
Он упорно пробивал стену лбом, пытаясь заработать на квартиру в столице честным путем.
К четвертому курсу Инна перестала разделять энтузиазм мужа и загрустила. Она была беременна. Ребенок категорически не вписывался в планы свекрови, и, когда Инна приехала к той погостить, мать Никиты заставила невестку убирать с огорода здоровенные и тяжелые, как булыжники, тыквы. Но ребенок сидел в своей матери-красавице довольно крепко и показал бабке фигу. Родилась девочка — крепышка, обещавшая красотой не уступить матери.
И тут Инну подстерегло цепкое, как клещ, материнское чувство вины. Она чувствовала себя виноватой в том, что родила свое чадо не среди благоухающих трав, а меж серых бетонных коробок. Выходя из общежития с коляской на улицу, она терялась от кишащего вокруг движения, и пока добиралась до парка с вечно пыльными деревьями, нервы ее оказывались взвинченными до предела, а настроение испорченным на весь день.
Она звала мужа уехать, но он был упрям как бык. Все знали, что у Инны есть родная сестра, которая живет с семьей в каком-то заповеднике, где необыкновенно красиво. Знали, но не понимали, как можно уехать из Москвы навсегда. И не в Европу, и не в Америку.
Вообще Инну находили странной, но красавицам странности прощают. В институте считали, что Инна манерничает, капризничает и набивает себе цену. Не верили.
Когда уже после института, после распределения, Маша получила поздравительную открытку с незнакомым обратным адресом, она долго стояла возле почтового ящика и пялилась на этот самый адрес, соображая. Тверская область, Нелидовский район, поселок Лесной. Текст был краток, но полон эмоций. Что-то вроде:
«Милая Машка! Я все же сбежала в заповедник! У нас большой дом. Природа вокруг — чудо!
Если не веришь — приезжай. Пусть все приезжают, буду счастлива. Всем привет! Инна».
От открытки вдруг повеяло теплом, чем-то настоящим, радостным. Маша показала ее некоторым однокурсникам при встрече, все ахали, смеялись, но все это быстро забылось. Открытка потерялась, и Маша думала, что бесповоротно забыла адрес.
Но в тот злосчастный день, глядя на омерзительную черную трубку телефона, она вспомнила очень ясно: Тверская область, Нелидовский район, поселок Лесной.
И этот адрес стучал у Маши в ушах, пока они шагали по гулкому пространству Ленинградского вокзала, и в поезде, где Маша не могла спать и считала телеграфные столбы за окном. Адрес выстукивался тревожно и нервно.
А потом, когда ехали на телеге среди пустых бидонов и запах сена щекотал нос и вызывал у Альки приступы безудержного смеха, адрес начал звучать в Машиной голове легкой мелодией. А потом, когда въехали в лес и пегая спокойная кобылка, Машина тезка, Маруся, весело побежала по дорожке, а Алька спрыгнула с телеги и поскакала рядом, как маленький брыкастый жеребенок, Иннин адрес зазвучал настоящей победной песней.
Лес с первыми новорожденными листочками, прозрачный и робко-зеленый, опьянил и закружил голову. Маша спрыгнула с телеги и побежала с Алькой вперегонки туда, где между липкой зеленью леса виднелось открытое солнечное пространство.
Глава 13
Маша открывает глаз и видит прежде всего сочно-зеленую хвойную ветку, прислонившую свои лапы к окну. Елка чешет о стекло колючки, и получается легкий скрипучий звук, от которого так радостно просыпаться утром. Она открывает второй глаз, и в поле зрения попадает Алькина пятка, торчащая из-под одеяла. Над Алькиной кроватью другое окно. Туда с любопытством заглядывают глянцевые темно-зеленые круглые листья груши. Они могут видеть лишь одно: жуткий беспорядок на подоконнике.
Здесь всегда хаотично свалены блокноты, тетрадки, одиночные листки и ручки с карандашами. Эту картину обрамляют бледно-голубые занавески с размытыми контурами васильков по линялому ситцу. Огромная баня с мансардой наверху, где их поселили, — последняя гордость Никиты. Он сам поставил эту баню в конце фруктового сада и теперь каждое утро допрашивает своих жильцов — не жарко ли, не скрипят ли полы, не протекает ли где крыша?
Нет, нет и нет! В мансарде просто замечательно! Отсюда как на ладони виден весь сад-огород, и лес вдали, и кромка озера. Внизу, в предбаннике, обшитом деревянной лакированной рейкой, стоит холодильник, стол с самоваром и диванчик. Здесь так уютно, что вечерами не хочется уходить, и Маша с Алькой иногда чаевничают до полуночи. А парилка с деревянными полками до потолка! А сама баня! А лесенка, свежесрубленная, несущая острый аромат дерева…
Скрип-скрип под ногой, скрип-скрип…
Все у Зотовых — и сама Инна, уравновешенная, степенная, всегда напевающая что-то на ходу, и Никита, спокойный, как большой добрый зверь, и три их красавицы дочери — Таня, Аленка и Василина, румяные и темнобровые в мать, и все в их доме, включая кота-крысолова Бонифация, и корову Марту с белым пятном на спине, и совершенно белую козу Снегурочку, — было немного сказочным, обезоруживало своим правдоподобием и казалось чудом для двух городских заморышей — Маши и Альки.
— Алька, вставай, лежебока.
— Опять свое козье молоко будешь в меня пичкать? Алька накрылась одеялом с головой, и Маша тут же ухватила ее за голую пятку.
— Только не щекотать! — заверещала Алька, выпрыгнула из постели и скатилась вниз по лестнице, в баню.
— Не будешь пить молоко, в лес с тобой не пойду.
— Ну, Маш, оно противное, — заканючила Алька снизу, плескаясь и отфыркиваясь. — Не пойду!
Наконец, умытая и одетая, Алька уселась за стол.
— Ладно уж, только маленькую чашку. И сразу в лес, ага?
— Как же! Сначала поможем тете Инне в огороде. Потом уж в лес.
— А в библиотеку?
— После обеда в библиотеку.
Алька зажмурила глаза и попыталась залпом проглотить густое молоко.
— Не притворяйся. Если будешь так измудряться надо мной из-за стакана молока, я откажусь лазить с тобой ежедневно по всем окрестным лесам и пролескам, — пригрозила Маша, намазывая маслом хлеб.
Алька в три приема проглотила молоко и торжествующе поставила перед Машей пустую чашку.